Любочка не всегда была бабушкой. Она и сейчас, конечно, ею себя не чувствовала, но зеркало в прихожей, старое, с треснувшим уголком, упрямо напоминало - время не шутит. Оно просто течёт, как дождь по стеклу — медленно, но неумолимо.
В юности она любила балет. Каждый вечер после школы — на цыпочки, руки вверх, взгляд вперёд. Даже дома, даже когда мама кричала из кухни, чтобы выключила музыку. Она танцевала. Всё, что могла найти — от «Щелкунчика» до какой-то модной попсы — становилось её партитурой. Каждое движение было точным, каждая поза — выверенной. Балет был её миром, и мир этот был чистым, как первый снег.
Но её не взяли. Потому что кость слишком широкая. Так сказали в училище. Не для вас, девочка. Вы не подходите. Тонкая грация, но массивная структура. Невозможно летать так, как положено. А балет — это полёт, а не шаги по земле. Любочка тогда молча собрала свои пуанты, аккуратно положила их обратно в коробку и больше никогда не надевала.
Тем не менее, она продолжала танцевать. Для себя. И иногда — для мальчиков. Для тех, кто приходил с цветами, кто хотел её увидеть, услышать, потрогать. Она крутилась перед ними, обворачивалась движениями, как паутиной, играла ими, как кошка играет с лазером. Но каждый раз понимала: они хотят не балета. Они хотят тело, тепло, компанию. А балет нельзя ни с кем делить. Он — внутри. Он — святой. Он — одинокий.
Но когда одиночество стало слишком тяжёлым, она разочаровалась. Не в людях — в себе. В том, что не смогла быть тем идеалом, ради которого жила. Однажды она достала коробку, спустилась во двор, прошла мимо детской площадки, мимо скамеек с пьющими мужиками, до самого дальнего контейнера и бросила туда всё — пуанты, балетную пачку, старые носочки, ленты. Постояла немного, потом вернулась домой. Больше не танцевала.
Через пару дней завела черепаху. Маленькую, серенькую, с безразличным взглядом. Назвала Маргаритой. Черепаха не кошка, быстро не сдохнет и неприхотлива в уходе. Любочка кормила её, меняла воду, иногда разговаривала. Иногда читала вслух. Маргарита слушала внимательно. Без осуждения. Без желания. Просто была рядом.
Так Любочка стала бабушкой. Не сразу. Постепенно. Сначала волосы побелели, потом стали седыми. Затем появились морщинки, потом — глубокие борозды. Она перестала краситься, перестала следить за собой, но оставалась аккуратной. Как балерина. Даже если без балета.
Иногда, по ночам, она просыпается и грезит, что будто стоит на сцене.
Темнота вокруг, софиты сверху, и только она одна. Ей кажется, что она снова танцует. Только теперь не ради кого-то. Ради себя. И пусть ноги уже не те, и пусть тело не слушается, но внутри — всё ещё есть тот самый ритм. Лёгкий, свободный, вечный.
Тогда она улыбается и засыпает. А утром снова становится бабушкой. Та самая Любочка. Та, что моет полы, готовит борщи, сидит с соседскими внуками и иногда рассказывает истории про балет. Про то, как красиво было раньше. Как всё должно было быть.
И никто не знает, что почти каждую ночь она снова становится той девушкой которая могла бы порхать, но кость к сожалению оказалась слишком широкой...