поэма
Книжному клубу с дурацким названием «Импровизация», он же «Достать вилы», он же «Книжные жрицы»
«Мы не исчезаем бесследно. А даже если исчезнем, то останутся наши вещи – пыльные баррикады»
(Марцин Виха. Вещи, которые я не выбросил)
У меня дома есть два идеальных тела
Мои ручные библейские Адам и Ева
У Адама мускулистый рельефный торс
Грудь Евы – спелого винограда гроздь.
Далее гармония теряется – торсы ломаются.
С ними и эти нелепые стишки испаряются.
Летят к верлибру, ну или ко всяким чертям.
Торсы стоят без голов, без мыслей, без планов на будущее. Вместо голов из них растут цветы.
Так и стояли бы вдвоем, цвели, украшали бы книжные полки, но как-то в моем доме появились хрупкие плечи, одна чуть выше другой. Впереди плеч, в центре – запястья, из них вырастают ладони и тонкие пальцы.
На ладонях, на их мягких подушках, удобно лежит подбородок и скулы. Между ладонями губы в полуулыбке. Маленький нос.
Взгляд поднимается выше, чтобы посмотреть в глаза, увидеть лоб, может быть, прическу и цвет волос. Но замирает.
Вместо глаз, вместо макушки – цветы.
Как из торсов моих Адама и Евы, веточки розовых, лиловых, белых сухоцветов сгибаются, извиваются, петляют, точно извилины. Гипсофила метельчатая (говорит определитель растений) вырастает из плеч, ладоней, из девичьих черт.
И когда я смотрю на полу-лицо из белого гипса, которое теперь стоит рядом с двумя торсами без конечностей и голов и становится еще одной частью единого тела, дополняя мою безголовую Еву, смотрю на кучерявку, буйно растущую из половины лица, я вспоминаю ясные голубые глаза, уголки чуть приподняты, глаза блестят и смеются. Вспоминаю роскошь черных волос, тонкую шею, ключицы, челку, улыбку.
И сердце мое цветет, как та кучерявка.
***
В прихожей по вечерам и утрам висит сумка. Днем не висит, днем она на работе.
Когда-то она мечтала увидеть мир: отправиться в странствие, чтобы слушать рельсовый стук, мерно покачиваться в такт вагону, вздрагивать, смотреть из окна поезда на пролетающие деревья, поля, на фазанов, вспархивающих из травы. Может, она тоже хотела быть фазаном, взмывающим в небо. Или уткой. Или зелеными ветвями пронзать облака.
Сумке надоело ходить на работу, хлеб добывать в поте лица, носить в себе ценное, быть важной и многоуважаемой.
Однажды сумка рискнула, все бросила и удрала.
Я смотрю на потертую временем, тяжестью и потным трудом черную сумку, висящую на крючке прихожей, и вспоминаю улыбку и осиную талию, легкий взгляд вдаль и ветер в светлых волосах. И рисунок на левом бедре. Вспоминаю, как девичья краса остановила поезд, упросила сбежавшую сумку вернуться и нам помогла.
Сумка, не убегай, пожалуйста, ты нам нужна.
***
- Что за птичка?
- Фиг знает, но там... ааа...
- Она прилетела, им в клювики раздала и улетела.
- Ага, вон опять прилетела.
- Что за птица, интересно. Она не маленькая.
- Их там две. Видать, мама и папа.
Путаница ветвей и зеленых листьев, сквозь них проглядываются очертания гнезда, а из него торчит головка с раскрытым клювиком. Мелькает цветная голова покрупнее. И еще голова. Одна птица вспархивает из гнезда и тут же возвращается с добычей в клюве. Родители кормят птенцов.
Видео быстро заканчивается, я включаю заново, чтобы разглядеть детали и послушать голоса на фоне. Пересматриваю опять и опять.
Потом листаю фотографии.
На земле под кустом рассыпаны лепестки. Куст украшен раскрытыми бутонами разных оттенков розового, молочного, красного. С ними соседствуют еще нераскрытые. На стеблях колючки.
Листаю дальше. Моя рука берет распахнутый бутон, щупает бархатные лепестки, приподнимает, чтобы камера выхватила его сердцевину. Свет жгучего солнца выедает краски.
Листаю. Мои ноги крест на крест в дырявых джинсах с голыми коленями и ступнями лежат на полосатом гамаке. За гамаком зеленая поляна, листва, густая поросль кустов. Я лежу и лежу. И дышу цветами, травой и знойным летом.
Когда я рассматриваю эти фотографии и видео, вспоминаю доброжелательную улыбку, взгляд карих глаз из-под очков, светлую россыпь волос. И чистые руки с опрятным маникюром. Эти руки спасают людей.
***
Знаю еще одни умелые руки. У них в сообщниках смышленая голова. Когда они собираются вместе, повсюду взрывы салютов, искры, фонтаны.
Феерия и карнавал идей и фантазий.
На языке нежная сладость с кислинкой – это умелые руки.
Розовый атлас тонкой ленты, прозрачная крышка, кусочки спелой клубники, шоколадные шарики, крем – и это умелые руки.
Именинная надпись, золотая свеча, лакомый торт – все те же умелые руки и изобретательная голова.
И когда я развязываю праздничный бант, загадываю желание, задуваю свечу и вкушаю плоды двух соучастников, я вспоминаю черные пуговки глаз, вздернутый носик и перезвон чистого, светлого голоска.
***
В садике у меня был друг. Он ходил в мою группу и жил в соседнем подъезде. А еще наши мамы работали воспитателями в этом же садике. Поэтому мы днем и вечером, и в будни и по выходным были вместе. Зимой копали тоннель в снежных сугробах и устраивали там штаб. Летом он приходил ко мне домой, мы раскрывали стол-книжку с одной стороны, накрывали его одеялом до самого пола – тоже получался штаб. Там было темно, страшно и интересно.
Теперь мой сын берет все стулья нашего дома, сносит их в зал, собирает по комнатам одеяла и покрывала, развешивает их на стульях и прячется в образовавшейся норе – это его секрет надежного штаба.
Когда я увидела беззубую девочку с рыжими хвостиками, в синем комбинезоне, увидела, как она сидит под двумя одеялами, накинутыми на стул и желтый диван, а к ней идет мальчик с пластырем на коленке и несет еще одно покрывало, я сразу подумала, – мальчик знает толк в штабном деле – ведь им не хватает ровно еще одного одеяла для полноценного штаба, чтобы спрятаться в нем от чужих любопытных глаз.
Когда я смотрю на картинку, где мальчик и девочка строят укрытие из одеял, я вспоминаю свой детский сад и своего маленького друга.
И думаю, как быстро растет мой уже взрослый сын.
И о тонких, возвращающих в детство, еще одних умелых руках.
***
Объемный рельеф пустоглазого черепа. Верхняя часть глазниц чуть приподнята, будто он сдвинул брови домиком и его широкая улыбка поэтому трогательная и трагичная.
На голове корона, с которой по лобной кости стекает жидкое золото, на шее белый воротничок.
Я смотрю на череп под разными углами – он переливается и блестит, трогаю – гладкий. Приятно.
Эта книжка будто написана для меня. Она про театр. Про горение сценой, одержимость, эго и потерю себя.
Рядом лежат две книжки поменьше, обложки у них – шедевры рисунка: красная птица и старая лестница. Я их не читала пока.
В книжке закладки. Крупные капли дождя. Сквозь них в пасмурной дымке красный трамвай, зелень травы. За трамваем, кажется, мост. Я узнаю это место.
Две картинки неистовой осени: ржавчину листвы подсвечивает теплое солнце, вода в пруду отражает ее. И эти места я узнаю.
Еще две картинки: одна солнечным днем, где плывет катер и оставляет после себя белую пену, другая с багряным закатом и дорогой сбегающего на ночь солнца на глади воды. Это Амур. Это любовь. Это наша большая река.
Еще есть картинка. Объектив схватил и задержал полет голубей. Два смазанных пятна крупным планом, одно в центре, на фоне самых красивых зданий самого красивого города на земле. На фоне зеленых еще деревьев. На фоне проезжающих автомобилей. На фоне вывески: «АПТЕКАРСКIИ МАГАЗИНЪ».
Когда-нибудь у меня будет и такая картинка: шапки белого снега на крышах домов, на лысых деревьях, на остановках и на ресницах людей.
И в улыбке черепа, и в птице, и в лестнице, и в каждой картинке любимого города я вижу темные летящие локоны, брови, ресницы. Они обрамляют проницательный взгляд светлых глаз. Этот взгляд умеет увидеть красивое.
***
Теперь я волшебница. Я могу сделать рыжего Кэмбербетча брюнетом. Могу надеть на него очки. Он даже может вырастить бороду, если я захочу. И усы. Но я не делаю этого, я люблю Кэмбербетча, как есть: рыжим, нелепым, смешным.
А еще я волшебницей стала, когда прочла книжку, на которой нарисован ручей, камни, течение, рябь на воде и цветы. Теперь я тоже немножко умею слушать.
А еще волшебства подарила мне синяя книжка в суперобложке. На ней нарисован зимний пейзаж: снежные ели, покатая крыша в снегу, дым из трубы, теплый свет из окна. В этой книжке много добра.
И когда я чувствую себя чародейкой из сказки, я вспоминаю румяное светлое личико, копну длинных рыжих кудрей. Вспоминаю, как на этом лице сияет улыбка и светится обаятельный взгляд.
***
Вкус жизни, радость, любовь, путешествия и оптимизм.
Счастье, удача, вдохновение и чудеса.
Провожу ревизию жизни: мне повезло, у меня это было. Конечно, не сразу, но пожелание сбылось.
Скляночки с эликсирами, баночки, бутылечки. На одной нарисован бумажный кораблик, в другой клевер в четыре листа. Воздушные шарики, единорог, подкова и звезды. И облака.
Эта открытка хранится в книжке «Детские» Валери Ларбо. В ней истории про детей. Я хотела бы писать, как Валери. Нужно добавить это желание в открытку, вдруг сбудется. Еще Валери Ларбо переводил Улисса, для меня он сверхчеловек.
У книжки такая обложка: старые пыльные куклы, их поломанные части, головы без тел, бюсты с отколовшимися макушками, у некоторых провалены глаза. Над куклами полка с фарфоровыми пыльными совами. Чуть дальше – нераспознаваемый хлам. Это лавка старьевщика.
Когда я смотрю на брошенных, позабытых выросшими детьми кукол, в носу щекотно, режет глаза, и я думаю – может, в этой свалке затерялись и мои куклы Таня и Оля, которых я выкинула, когда ошибочно подумала, что подросла.
Я прижимаю к себе эту книжку, глажу обложку, губами прикасаюсь к буквам, словам.
И вспоминаю милую девушку, длинные ноги, высокую грудь, миндалевидные ясные глаза.
***
Как-то я долго взбиралась на пони.
Пони стояла, терпеливо ждала
Пока я неумело вставляла ноги
В надежно привязанные стремена.
Мне не понравилось ездить на пони
По кругу на площади среди голубей
Лошадь медленно шла и смотрела под ноги
Хозяин ворчал, грозил дать ей люлей.
С тех пор я смотрю на них издали. Изредка. Из глубины необъятной тоски. Смотрю на лошадиную лохматую гриву. На пыль, которую поднимают они. Когда уносятся в страны, где не бывает тоски.
Смотрю на утес, к которому скачут кони. Смотрю на улитку, которая тоже туда ползет. На милую трещину в ее маленьком домике. На тени деревьев, которые спасают меня от зноя, укрывают от черных псов, идущих по следу вдали.
И когда я вглядываюсь во все это, а еще в золотые буквы на книжной обложке, которые переводятся как «Песня Бога», то вспоминаю девочку с широкими скулами и вижу степи и травы, которые отражаются в ее глазах.
***
«Ты видишь все. Но близостью конца
через пять или четыре столетия (с математикой всегда было плохо) Шекспир обращается и ко мне.
И я укрываюсь в бурю в книгах и письме.
И мне кажется, я тоже «лучше тех, кто барахтается снаружи, в мирской грязи, лучше всей этой несчастной сволочи». Ведь и я никому не причиняю вреда. Я такая мечтательница.
И я тоже пишу книгу своей жизни (мне кажется, что все мои рассказы, изданные и те, что в свалке ноутбука, мой неопубликованный маленький роман, тексты, которые я еще не написала, но обязательно напишу – все это одна большая книга). И когда я все-таки издам ее, мою единственную книгу, она тоже будет позабыта и мало кому пригодится. И я тоже не питаю иллюзии, что найду в ее потускневших буквах всю себя.
Но все же я, как и Уильям Стоунер, ничем не примечательный герой одноименного романа, профессор английской литературы, проживший самую обыкновенную жизнь (родился-учился-женился-работал-умер), который написал и издал всего одну книгу, которую быстро забыли; я, как и он, знаю с несомненностью, что некая малая часть моей личности, как и Уильяма, в одной единственной книге, есть и останется.
А в этих словах навсегда останется непокорный подбородок, родинка у левого глаза, карий глубокий взгляд. Этот взгляд задерживается на сережках у дуба, выхватывает край дождя, смотрит на облетающие абрикосы и вишню, на цветущие кустарники. На весенние облака. Различает их от чистого зимнего неба и неба, затянутого пеленой. Вглядывается в темноту, из которой доносится лягушиное пение. А утром смотрит на птиц, которые тоже для этого взгляда поют.
***
Недавно сын упросил посмотреть с ним фильм про супергероя, кажется, его звание майор.
В фильме я обнаружила сокурсника из хабаровского кулька, который теперь суперзвезда.
А еще атмосферу необычайного, не похожего ни на один другой, города.
В этом городе я три раза была. И этого мало, я бы даже немного в нем пожила.
Тогда, может быть, я чуть больше бы поняла Достоевского, Бродского, Ахматову, Гумилева.
Ольгу Бергольц, Евгения Шварца, Лидию Гинзбург – в этом городе они пережили блокаду.
Евгения Рейна, Александра Кушнера и Александра Скидана. Их не знают любители беллетристики. Это тихие, но чистые голоса, которые сегодня делают настоящую литературу. К ним добавлю, пожалуй, еще Водолазкина.
Когда я думаю о талантливых людях из золотого города с прозрачными воротами и яркою звездой, думаю о самом этом городе, о каналах, мостах и белых ночах, то вспоминаю непослушную челку, короткую дерзкую стрижку и светлый мечтательный взгляд.
И еще один образ вспоминается мне: кажется, серый цвет глаз, длинные волосы, тонкие линии и очертания.
Тем, кого вспоминаю, с недавнего времени Федор Михайлович гораздо ближе, чем мне.
***
Бывают взгляды еле уловимые. Одни ускользают, бегут, их никак не догнать. От других взглядов меня отделяет пространство и города. Третьи я никогда не видела, но знаю, – они есть и, бывает, глядят на меня.
Такие неуловимые взгляды я вспоминаю, когда пауза внезапно на сцене во время спектакля, и мысли: а вдруг один всегда ускользающий взгляд, который часто смотрит на эту сцену, сейчас направлен из зрительного зала в меня.
Или когда читаю книги из списка литературного института. Например, «Исторические корни волшебной сказки» про избушку на курьих ножках, которая не избушка вовсе, а портал к мертвецам. Или слушаю лекцию о костяной ноге мертвой Бабы Яги от литовского педагога с мягким женственным голосом.
Или когда думаю о домишке с печным отоплением, в котором очень давно и недолго жила, потрошила убитых птиц, смотрела, как разделывают козла и через год от этого удрала.
***
Под зорким прицелом серых и голубых, карих и черных, глубоких и легких, ясных и проницательных, мечтательных и неуловимых изо дня в день целых пять лет я пытаюсь оставаться собой. Пытаюсь быть тем, что я есть, не зная, чем я являюсь.
Целых пять лет на мушке у этих глаз упорно ищу себя, то нападая на собственный след, то теряя: отказываюсь от закулисной возни, гонок за роли, мишурной славы, которой полнилась моя театральная жизнь, когда я еще не знала всех этих взглядов. Исчезаю с публичных радаров, из всех соц.сетей. Прячусь в книжной берлоге, закрываюсь от мира, читаю, читаю, читаю. И что-то вдруг прозреваю.
Под этими взглядами тайно, украдкой, вдруг начинаю писать. Первые закорючки не решаюсь никому показать. Пишу. Удаляю. Снова и снова пишу. И читаю. И снова пишу и читаю. И внезапно в лит.институт поступаю.
За эти пять лет в пристальных взглядах, смотрящих в меня, мимо, поверх или в спину, в одну сторону или в альтернативную, лояльных и радикальных, сомневающихся, уверенных и непримиримых, согласных и протестующих, поддерживающих и обесценивающих, чувствую разное. Редко холод и равнодушие. Больше радость, свет и тепло. Бывает, скепсис и маловерие. Чаще веру, надежду, любовь.
Я не знаю, под этими взглядами или без них, но когда-нибудь я встречу себя. Когда-нибудь отыщу.
Знаю одно, что только благодаря каждой паре этих восхитительных женских глаз сейчас я в той точке, из которой все это пишу. Благодаря им сюда я пришла. Благодаря им все дальше иду.
Благодаря вам.
Июнь, 2025г.