Пятница. Пасадина, Калифорния, США. Ричарду Фейнману 51 год. Он — нобелевский лауреат по физике (1965), легенда Калтеха, живой символ любопытства, озорства и невероятной проницательности ума. Мир только что замер, наблюдая за высадкой человека на Луну (20 июля). Экипаж "Аполлона-11" сейчас возвращается домой, а Фейнман, всегда шедший своим путем, погружен в другие загадки вселенной.
7:45 AM. Дом на Альта-Сорренто.
Яркое калифорнийское солнце уже вовсю било в окна. Ричард Фейнман проснулся не от будильника, а от привычного щебета птиц и любопытства к новому дню. Он потянулся, вскочил с кровати (физическая энергия била ключом) и сразу направился в маленький кабинет. На столе царил творческий хаос: стопки препринтов, обложки от старых журналов с каракулями на полях, несколько барабанных палочек, разобранный радиоприемник. И главное — доска. Утренний ритуал: взять мел и начать танцевать перед зеленой поверхностью. Сегодня это были сложные диаграммы — партоны. Его новая навязчивая идея: модель, объясняющая глубоко неупругое рассеяние электронов на протонах. "Если представить протон как мешок с точечными частичками... но как они распределяют импульс?" — бормотал он, заполняя доску стрелками, интегралами, F_1 и F_2. Запах мела, пыли и свежего кофе (который он сварил себе сам, небрежно насыпав в турку) смешивался в воздухе. В углу тихонько гудел холодильник, где, среди прочего, лежали его эксперименты с антифризом для муравьев. "Интересно, как они сегодня?"
9:15 AM. Калтех. Кабинет в Восточной лаборатории.
Он приехал на работу на своем оранжевом "Датсуне" (любимая машинка, простая и надежная), насвистывая что-то бодрое — то ли босса-нову, то ли мелодию бонго. Его кабинет был храмом интеллектуального беспорядка. На столе — модель поляризаций света из скрепок и резинок, какая-то искривленная пружина, куча писем (включая приглашение на очередную панель, которую он с большой вероятностью проигнорирует). Первым делом — проверить почтовый ящик. Среди уведомлений и журналов — письмо от студента с вопросом о квантовой электродинамике. Глаза Фейнмана загорелись. "Ага! Вот где можно развернуться!" Он схватил блокнот и начал писать ответ — не формальный, а живой, с рисунками, аналогиями, почти диалог. Он ненавидел скучные учебники и обожал объяснять, действительно объяснять, чтобы человек почувствовал физику. Зазвонил телефон: Мюррей Гелл-Манн из соседнего кабинета. "Дик, ты видел последние данные из SLAC? Похоже, твои партоны ведут себя как кварки..." Завязался оживленный, полный терминов и подковырок спор. Фейнман хохотал: "Кварки? Мюррей, да они же гипотетические! Мои партоны — это просто удобная модель!" Но в глазах — азарт игрока. Идеи витали в воздухе, как пылинки в солнечном луче.
11:00 AM. Аспирантский семинар.
Он ворвался в аудиторию не как профессор, а как главный заводила. Семинар по квантовой теории поля? Отлично! Но вместо сухой лекции — живая вакханалия вопросов. Он садился на стол, закидывал ногу на ногу, и начинал: "Ладно, представьте, что этот электрон — шарик... нет, стоп, так нельзя! Но почему? Давайте разберемся..." Он задавал каверзные вопросы, сбивал с толку, рисовал на доске смешные картинки (электрон с рюкзаком виртуальных фотонов), заставлял студентов думать, а не повторять. Кто-то робко спросил про связь партонов с лунной миссией. Фейнман махнул рукой: "Луна? Да, здорово, молодцы парни. Но знаете, что действительно интересно? Почему, когда электрон врезается в протон на бешеной скорости, он иногда отскакивает так, будто ударился во что-то твердое и крошечное внутри! Вот это загадка!" Семинар закончился на высокой ноте, студенты выходили возбужденные и слегка оглушенные. Фейнман же, довольный, как слон, отправился на поиски обеда.
1:00 PM. "Ученый" и Муравьи.
Обедал он не в профессорской столовой, а в дешевом кафетерии "Ученый" (The Athenaeum был слишком чопорным для него). Сэндвич с индейкой, стакан молока (около $1.50). За соседним столиком горячо обсуждали последние новости с "Аполлона-11": трансляции, фотографии, триумф Америки. Фейнман слушал вполуха, больше увлеченно рассказывая коллеге о своем утреннем открытии в модели партонов. Потом вдруг спросил: "А ты знаешь, как муравьи находят дорогу к сахару? Я провел эксперимент!" И, доставая салфетку, начал рисовать схему муравьиных троп в своей кухне, объясняя гипотезу о феромонах. Его глаза светились детским восторгом. Физика элементарных частиц и поведение муравьев были для него двумя сторонами одной медали — исследования чудесного мира. На обратном пути он заглянул в лабораторию к знакомому биологу — "Посмотреть на ваших жуков!" — и унес пару муравьев в спичечном коробке для дальнейших опытов.
3:30 PM. Барабаны и Телевизор.
Вернувшись в кабинет, он не сел за бумаги. Вместо этого достал свои любимые бонго. Устроившись на стуле, закрыл глаза и погрузился в ритм. Гулкие, вибрирующие звуки заполнили комнату. Это была его медитация, способ перезагрузить мозг, дать подсознанию поработать над партонами. Барабанил он с энергией и мастерством — настоящий ритуал. Внезапно он остановился. "Черт, почти забыл!" Он включил свой довольно дорогой (для профессора!) цветной телевизор Panasonic (около $500 — почти половина его месячной зарплаты!). Сегодня был день возвращения "Аполлона-11" на Землю. Капсула должна была приводниться в Тихом океане. Фейнман уселся перед экраном, подперев голову рукой. На лице — не патриотический трепет, а скорее профессиональное любопытство инженера и физика. "Интересно, как они рассчитали траекторию входа в атмосферу... Трение, абляция теплозащиты... Гравитационные возмущения..." — размышлял он вслух, комментируя трансляцию для самого себя. Когда капсула благополучно раскрыла парашюты и плюхнулась в океан, он кивнул: "Неплохо сработано. Молодцы". И тут же выключил телевизор. Триумф человечества? Да. Но его ждали партоны!
5:00 PM. Дочь и Плавательный Бассейн.
Рабочий день в Калтехе формально кончился. Фейнман заехал домой, переоделся в простые шорты и майку, и отправился за дочерью, Мишель (ей 14 лет). Он обожал ее. Они поехали в общественный плавательный бассейн. Пока Мишель ныряла и плавала, Фейнман сидел на бортике, болтая ногами в воде. Но ум его не отдыхал. Он достал из кармаша шорт мокрый блокнот и карандаш (всегда при нем!) и начал записывать мысли, пришедшие во время барабанного боя и просмотра новостей. Уравнения смешивались с каплями воды. Мишель вылезла, запыхавшаяся: "Пап, ты снова работаешь?" Он взглянул на нее, улыбнулся своей знаменитой озорной улыбкой: "Нет-нет, просто... разминаю мозги! Рассказывай, как твой заплыв?" Он слушал ее с искренним вниманием, задавал вопросы про технику, про друзей. Для него это было не менее важно, чем партоны.
7:30 PM. Ужин и "Большая Загадка".
Дома был простой ужин: может, пицца (заказанная по телефону, около $3), может, что-то, разогретое в микроволновке (новинка, которую он нашел забавной). Он мог рассказывать Мишель о муравьях, о странностях в данных из Стэнфорда (SLAC), о глупом вопросе на семинаре. Потом он уединился в кабинете. На доске утром осталась незаконченная схема. Он подошел к ней, стер часть мела. Начал снова. Теперь это выглядело иначе. "А что если...?" Он водил мелком, стирал, водил снова. Время летело. За окном стемнело. Шум Пасадены стих. В комнате царил только скрип мела и его бормотание. Внезапно он отпрянул от доски. "Так вот же оно! Конфайнмент... Энергия связи..." Лицо озарилось триумфальной улыбкой ребенка, разгадавшего фокус. Он не решил все проблемы партонов (это займет еще годы и приведет к Нобелевской премии для других — за КХД), но он понял что-то важное, сделал шаг. Это был его личный "лунный момент".
10:30 PM. Ночной коллайдер мыслей.
Перед сном он мог почитать что-нибудь совсем не физическое — может, книгу по расшифровке майя (его хобби!), может, детектив. Или сесть за бонго еще на полчаса, выбивая сложные полиритмы. Но в голове, как ускоритель частиц, сталкивались идеи: партоны, барабаны, траектория "Аполлона", смех Мишель, феромоны муравьев. Он не выключал этот коллайдер. Он засыпал с ним, зная, что завтра будет новый день, полный чудесных загадок, которые стоит разгадывать. Занавес опустился на пятницу, 25 июля 1969 года. До его второй Нобелевской премии (которую он так и не получил, но его идеи легли в ее основу) — годы. До его ухода — 19 лет борьбы с редкой формой рака, но без потери любопытства и барабанного ритма.
Ключевые факты и детали контекста:
- Это был период, когда Фейнман страстно увлекся интерпретацией данных по глубоко неупругому рассеянию электронов на протонах из Стэнфордского линейного ускорителя (SLAC). Он предложил модель протона как набора точечных составляющих ("партонов"), которые позже отождествили с кварками и глюонами. Эта работа была революционной и ключевой для развития квантовой хромодинамики (КХД).
- Фейнман был профессором теоретической физики в Калифорнийском технологическом институте с 1951 года до самой смерти. Его кабинет в Восточной лаборатории (Bridge Lab) был легендарным местом.
- Высадка: 20 июля 1969 г. (Нил Армстронг ступил на Луну 21 июля по UTC).
Возвращение "Аполлон-11" Капсула с экипажем приводнилась в Тихом океане 24 июля 1969 года в 16:50 UTC (т.е. 25 июля в 00:50 по Москве, но для Пасадены, Калифорния (UTC-7) это было утро 24 июля). - Мюррей Гелл-Манн: Коллега по Калтеху, нобелевский лауреат (1969, как раз за кварки!), их отношения были сложными — взаимное уважение и острая конкуренция. Споры о кварках (Гелл-Манн) vs. партонах (Фейнман) были знамениты.
Мишель Фейнман: Его любимая дочь от третьего брака с Гвинет Ховарт. В 1969 г. ей 14 лет. Он был очень близок с ней. - Барабаны (Бонго): Страстное увлечение. Играл для удовольствия и "прочистки мозгов". Участвовал в постановке балета.
Машина: Оранжевый "Датсун" (Nissan) — его любимый недорогой автомобиль.
Обожал учить и объяснять понятно. Ненавидел формализм и напыщенность.
Любопытство: Неиссякаемое. Эксперименты с муравьями (описаны в "Вы, конечно, шутите..."), взлом сейфов в Лос-Аламосе, расшифровка кодексов майя, рисование, биология.
Физическая активность (бассейн), работа у доски, игнорирование административной рутины.
Отношение к славе/Нобелевке: Относился с юмором и некоторой иронией. Не позволил награде изменить себя.
Отношение к космической программе: Признавал инженерный подвиг, но считал, что чистая наука (вроде исследований на ускорителях) дает более глубокое понимание вселенной. Не был слепым апологетом "Аполлона". - Зарплата профессора Калтеха: Около $20,000 - $25,000 в год.
Телевизор Panasonic Color: Очень дорогая новинка, $500-$600 (средняя зарплата по США ~$6000/год).
Обед в кафетерии: $1-$2.
Пицца: $2-$4 за большую.
Автомобиль Datsun 510: Около $2000.
Coca-Cola: 5-10 центов за баночку. - "The Athenaeum" (Атенеум): Чопорный профессорский клуб Калтеха. Фейнман его избегал.
Общественные бассейны в Пасадене: Часто бывал там с дочерью. - Историческая ирония: Пока мир смотрел на Луну, Фейнман закладывал основы понимания гораздо меньших, но фундаментально более важных вещей — внутренней структуры протона. Его "партоны" стали ключом к Стандартной модели.
Этот день — снимок Фейнмана в его стихии: любопытного, неуемного, гениального и абсолютно человечного, решающего свои уравнения под аккомпанемент барабанов и мировых новостей.