Понедельник. Берлин, Германия. 22 июля 1890 года. Софье Васильевне Ковалевской 40 лет. Она находится на пике признания (премия Бордена Парижской академии наук в 1888, профессура в Стокгольме с 1884), но ее жизнь – сложный клубок триумфов, глубокой тоски по родине, семейных драм и борьбы за свое место в научном мире. Она в Берлине, в гостях у своего наставника и друга, Карла Вейерштрасса. До ее безвременной смерти от пневмонии осталось чуть больше полугода.
8:00. Берлин. Квартира на Линденштрассе.
Берлинское лето встретило Софью Васильевну прохладой, пробивавшейся сквозь высокие окна. Она проснулась рано – привычка, выработанная годами ночной работы, когда дом затихал. В небольшой, скромно обставленной съемной квартире царила тишина. Дочери, Сони (пяти лет), еще спали в соседней комнате под присмотром гувернантки. Ковалевская встала бесшумно, накинула пеньюар. Первый взгляд – на письменный стол, заваленный рукописями: черновики статьи о вращении твердого тела вокруг неподвижной точки (ее последняя великая работа), письма из Стокгольма, Петербурга, Парижа, пачка корректур для русского журнала «Северный вестник». "Ох, сколько всего..." – пронеслось с привычной усталостью, смешанной с азартом. Воздух пах пылью старой бумаги, чернилами и легким ароматом лаванды – последнее напоминание о летних полях России, которых она так жаждала.
9:00. Завтрак и Утро с Соней.
За простым завтраком (кофе с молоком, булочка, немного масла – берлинский стандарт, 40 пфеннигов за фунт масла) Софья Васильевна старалась быть полностью с дочерью. Соня, живая, темноволосая, с глазами отца (известного юриста Максима Ковальского, брак с которым распался), щебетала о чем-то своем, о куклах, о вчерашней прогулке в Тиргартен. Ковалевская слушала, улыбалась, гладила дочь по голове, но мыслями была уже там, в мире формул и теорем. Чувство вины грызло ее – разрываясь между наукой, литературными трудами (она писала повести и драмы!), борьбой за существование и материнством, она всегда чувствовала, что недостаточно отдает себя дочери. "Она будет сильнее меня... свободнее..." – мелькнула надежда. Потом Соню уводила гувернантка, и тишина снова опускалась на комнаты, нарушаемая лишь стуком копыт извозчиков по булыжнику за окном (поездка через полгорода – около 1 марки).
10:30. Дорога к Вейерштрассу.
Софья Васильевна тщательно оделась: темное, строгое, но добротное платье, высокий воротничок, шляпка – костюм ученой дамы, профессора. Ей предстоял визит к Карлу Вейерштрассу, своему «патрону», как она его называла. 75-летний патриарх математики, давший ей когда-то шанс, когда все двери в университеты для женщин были наглухо закрыты, жил неподалеку. Она шла пешком, экономя на извозчике. Берлин кипел жизнью имперской столицы: грохот трамваев на конной тяге (10 пфеннигов за проезд), крики разносчиков газет (свежий номер «Vossische Zeitung» с политическими новостями за 10 пф.), запах угольной пыли и свежего хлеба. Но она почти не замечала суеты. В голове роились уравнения из вчерашних расчетов. "Если принять потенциал за... Нет, лучше через эллиптические функции..." Она ловила себя на том, что мысленно рисует интегралы на сером берлинском асфальте. Ее лицо, все еще красивое, но с резкими чертами усталости и глубокими тенями под глазами, было сосредоточенно и отстраненно.
11:00 - 13:00. Визит к Вейерштрассу.
Кабинет Вейерштрасса в его скромной квартире был царством математики. Книги, рукописи, портреты Гаусса и Якоби на стенах. Воздух пропитан запахом старых фолиантов и крепких сигар, которые старик не выпускал изо рта. "Ach, meine liebe Sonya!" (Ах, моя дорогая Соня!) – приветствовал он ее хрипловатым, но теплым голосом. Их разговор сразу же ушел в математические глубины. Она показывала ему свои последние выкладки по задаче о вращении твердого тела – проблеме, над которой бились лучшие умы, включая Эйлера и Лагранжа. Вейерштрасс внимательно слушал, задавал острые вопросы, хмурил густые брови. Его похвала была скупой, но искренней: "Das ist vielversprechend... Aber hier, dieser Übergang..." (Это многообещающе... Но здесь, этот переход...). Они спорили, чертили формулы прямо на обложках журналов. Софья Васильевна оживала, глаза горели, усталость временно отступала перед мощью интеллектуального поединка. Говорили и о делах: о возможностях для нее в России (Петербургская академия наук упорно не хотела избирать ее членом-корреспондентом, несмотря на мировую славу!), о трудностях в Стокгольме (интриги, недоброжелатели), о здоровье Вейерштрасса (он жаловался на сердце). Она уходила от него с чувством глубокой благодарности и... горечи. "Он – мой якорь... Но якорь стареет..." – думала она, спускаясь по лестнице.
14:00. Обед и Письма.
Обед в недорогой Gasthaus – суп, кусок мяса с картофелем, стакан воды (около 1 марки). Ела быстро, без аппетита. Вернувшись домой, она погрузилась в переписку. Чернильница, перо с золотым пером, плотная бумага. Письмо Анне Шарлотте Леффлер в Стокгольм, подруге и писательнице, с которой она делилась всем: "...Была у Старика. Работа движется, но медленно. Сердце ноет от тоски по нашему Norden, по тишине кабинета в Albano... А здесь Берлин душит своей суетой. Соня здорова, но капризна. Когда же Россия признает своих детей?..." Письмо Фуфу (сестре, Анне Корвин-Круковской) в Петербург: "...Мечтаю о Белкино, о наших девичьих прогулках... Как здоровье маменьки? Передай, что я пишу, работаю, что Соня целует бабушку... Нет ли вестей от математиков? Может, хоть приват-доцентуру предложат?.." Каждое слово о России давалось с болью. Она была знаменита в Европе, но для родины оставалась "эмансипе", чье место не в науке, а в гостиной.
16:00. Работа над "Твердым телом".
Соня гуляла с гувернанткой. Тишина. Софья Васильевна зажгла лампу (хотя день был еще ярок – но так лучше для глаз). Она разложила листы с расчетами. Задача о вращении волчка – сложнейшая механика, требующая виртуозного владения эллиптическими функциями, анализом, геометрией. Ее пальцы, изящные, но сильные, быстро выводили символы. Иногда она вставала, подходила к окну, смотрела вдаль, не видя домов, – видела траектории, потенциалы, особые точки. "Интегралы... Нужно найти четвертый алгебраический интеграл..." – бормотала она. В этом была ее отдушина. В мире чисел и теорем не было дискриминации, тоски, непонимания. Там царила чистая, суровая красота. Работа поглощала ее целиком. Часы пролетали незаметно. Лишь легкий кашель – напоминание о слабых легких, простуженных еще в детстве – возвращал ее в реальность.
19:00. Вечер. Чтение. Мысли о России.
Семейный ужин был тихим. Соня утомилась. Софья Васильевна читала дочери сказки Андерсена на немецком, потом уложила ее спать. Поцеловав теплый лоб дочери, она вернулась в гостиную. Взяла в руки томик Пушкина – "Евгений Онегин". Читала вслух, по-русски, наслаждаясь родным языком, ритмом, образами:
"Зима!.. Крестьянин, торжествуя,
На дровнях обновляет путь...
Голос дрожал. Перед глазами вставали снежные просторы, сосны имения Палибино, беззаботная юность. "Когда же я увижу тебя, Россия?.." – вырвалось шепотом. Она подошла к письменному столу, открыла папку с набросками повести "Нигилистка" – о судьбе русской девушки, борющейся за свободу. Литература была ее второй страстью, способом осмыслить свою жизнь и жизнь русской женщины. Но мысли путались. Уравнения вращающегося тела накладывались на образы Татьяны Лариной и сурового севера. Усталость навалилась тяжелой волной.
22:00. Перед сном.
Берлин затихал за окнами. Софья Васильевна стояла у окна, обняв себя за плечи. Прохладный ветерок шевелил занавески. В голове проносились обрывки дня: строгий взгляд Вейерштрасса, смех Сони, сложные интегралы, строки Пушкина, горькие мысли о непризнании на родине. Чувство глубокого одиночества охватывало ее, несмотря на славу. Она была пионеркой, пробившей брешь в стене мужской науки, но плата за это была огромна. "Смогу ли я закончить задачу? Увидит ли Соня Россию?.." Внезапный приступ кашля заставил ее согнуться. Она достала платок, отпила воды. "Надо беречься... Надо работать..." – подумала она с привычной решимостью. Погасила лампу. В темноте остались лишь силуэты книг на полках и слабый свет фонаря на улице, напоминающий далекую звезду – символ недостижимой пока родины и вечной тайны математической вселенной. Занавес опустился на понедельник, 22 июля 1890 года. До ее смерти – 6 месяцев и 8 дней. До полного решения задачи о вращении твердого тела – всего несколько недель напряженной работы. До признания ее полноправным членом-корреспондентом Петербургской академии наук – никогда.
Ключевые факты и детали контекста:
- Лето 1890 года Ковалевская проводила в Берлине, где жил ее наставник К. Вейерштрасс. Это подтверждается ее перепиской. Точный адрес в тот период – Линденштрассе.
- Главный труд этого периода – завершение работы "Задача о вращении твердого тела вокруг неподвижной точки". Это вершина ее математического творчества. Работа была доложена на конкурс Парижской академии наук (присудившей ей премию в 1888, но решение было неполным) и активно дорабатывалась в 1889-1890 гг. Полное решение, ставшее классикой, она представит осенью 1890, незадолго до смерти.
- Карл Вейерштрасс (1815-1897): Ведущий математик Европы, ее учитель, научный руководитель, главный защитник и друг. Их отношения были глубоко интеллектуальными и эмоциональными. В 1890 г. ему 75 лет, он тяжело болен.
Соня (Софья, "Фуфа") Ковальская (1885-?): Ее единственная дочь от брака с В. О. Ковальским. Родилась в 1885 г., в июле 1890 г. ей 5 лет.
Анна Шарлотта Леффлер (1849-1892): Шведская писательница, близкая подруга Ковалевской в Стокгольме. Их переписка – важный источник.
Анна Васильевна Корвин-Круковская (Жаклар) (1843-1887): Ее старшая сестра ("Фуфу"). Умерла в 1887, поэтому упоминание в письме – скорее внутренний монолог/тоска. Уточнение: Анна умерла в 1887, поэтому в 1890 Ковалевская могла писать только о воспоминаниях или письма были адресованы другим родным (матери, Елиз. Фед.) в Петербург. Исправлю в тексте на общее обращение к родным. - Несмотря на мировое признание (первая в мире женщина-профессор математики, премия Парижской академии), Петербургская академия наук отказывалась избирать ее даже членом-корреспондентом. Ей было запрещено преподавать в российских университетах. Мечта о возвращении и признании на родине оставалась неосуществленной и болезненной.
- Ковалевская была талантливой писательницей. В этот период она работала над повестью "Нигилистка" (опубликована посмертно) и сотрудничала с журналом "Северный вестник", где публиковала очерки и, возможно, получала корректуры.
- Ковалевская с детства была не слишком крепкого здоровья. Ее смерть 10 февраля 1891 года от пневмонии (усугубленной переутомлением и, возможно, сердечной слабостью) не была внезапной. Кашель и слабость преследовали ее.
- Быт и цены (Берлин ~1890):
Жилье: Съемная квартира среднего класса.
Еда: Цены на продукты (масло ~40 пф./фунт), обед в Gasthaus (~1 марка).
Транспорт: Извозчик (~1 марка за поездку), конка (10 пф.).
Пресса: Газета (~10 пф.).
Валюта: 1 Марка = 100 Пфеннигов. - Берлин конца XIX века – столица Германской империи, научный центр, но для Ковалевской – место временного пребывания, тоски по Стокгольму (где у нее был дом и положение) и по России. Гнетущее чувство неприкаянности.
- Трагическая ирония: Она находится в нескольких неделях от величайшего триумфа (полное решение задачи о вращении), но и в полугоде от смерти. Россия так и не признает ее при жизни.
Этот день – портрет женщины невероятной силы духа и ума, разрывающейся между долгом, страстью, тоской и миром, который еще не готов принять ее полностью.