Суббота. Гёттинген, Британская оккупационная зона Германии, 19 июля 1947 года. Вернеру Гейзенбергу 45 лет. Вторая мировая война позади, но ее тень и последствия все еще определяют жизнь. Германия лежит в руинах, и Гейзенберг, один из отцов-основателей квантовой механики, лауреат Нобелевской премии 1932 года, пытается восстановить немецкую науку и свою репутацию в сложной послевоенной реальности. Он директор Института физики кайзера Вильгельма (который вскоре будет переименован в Институт Макса Планка) в Гёттингене.
8:30. Гёттинген, Вилла на Херманн-Фёгелер-Вег.
Сквозь высокие окна спальни пробивался рассеянный свет северогерманского утра. Не яркое солнце, а скорее, ровное серое сияние. Вернер Гейзенберг проснулся не от будильника, а от привычки. Его ум, всегда работающий на высоких оборотах, включался первым. За окном – не шум мегаполиса, а тишина пригородной улицы, нарушаемая лишь редким скрипом велосипедной цепи или отдаленным гулом грузовика – звуками разрушенной, но оживающей страны. В доме царил покой – семья (жена Элизабет, дети Вольфганг, Анна Мария, Барбара, Кристин и Мартин) еще спали. Он встал осторожно, стараясь не нарушить тишину. Первый взгляд – на книжный шкаф, где рядом с трудами Платона и Гёте стояли его собственные работы по квантовой механике и теория S-матрицы. "Ordnung und Chaos..." (Порядок и хаос...) – пронеслось в голове, как эхо вчерашних размышлений.
9:00. Кабинет дома.
После скромного завтрака (эрзац-кофе с цикорием, немного черного хлеба с маргарином и домашним вареньем – настоящего кофе и масла не видели уже годы) Гейзенберг удалился в свой кабинет. Воздух был напоен запахом старой бумаги, книжной пыли и легкой сырости. Он сел за массивный письменный стол, заваленный рукописями, письмами и физическими журналами. Перед ним лежали страницы с уравнениями турбулентности – тема, которой он увлекся в последнее время, пытаясь найти математическую гармонию в хаосе движущихся жидкостей. Это был побег? Или попытка найти универсальные принципы? Его рука выводила символы с привычной точностью, но мысли иногда уплывали. "Нельзя одновременно точно измерить положение и скорость частицы..." – его собственный Принцип Неопределенности, ставший философской максимой века, казалось, витал в воздухе комнаты, применимый и к этой разрушенной реальности за окном, и к его собственному положению в научном мире. Где его точное место сейчас? В тени Манхэттенского проекта, к которому он имел неудачное касательство? На периферии новой, американской гегемонии в науке?
11:00. Прогулка.
Он вышел из дома. Воздух был прохладен и влажен. Гёттинген, "город науки", пострадал меньше многих, но следы войны были повсюду: залатанные фасады, пустыри на месте разбомбленных домов, осторожные взгляды прохожих. Он шел по знакомым улочкам, направляясь к Институту. Его походка была быстрой, энергичной, но взгляд – рассеянным, обращенным внутрь. Он видел не руины, а схемы взаимодействий элементарных частиц, матрицы, векторы состояний. Физика была его убежищем и его миссией. Восстановление Института, привлечение талантов, налаживание международных связей – все это требовало огромных сил и дипломатического такта. Он вспомнил вчерашний разговор с фон Вайцзеккером о моральной ответственности ученого. Тяжелый разговор. "Was konnten wir tun?" (Что мы могли сделать?) – этот вопрос висел между ними, как нерешенное уравнение.
12:30. Институт физики кайзера Вильгельма. Кабинет директора.
Институт, размещавшийся в уцелевших зданиях, жил своей напряженной жизнью. Запах окиси, машинного масла и свежей стружки из мастерских смешивался с запахом старой древесины. В кабинете Гейзенберга царил творческий беспорядок. На доске – сложная диаграмма рассеяния частиц. На столе – письмо от Нильса Бора, старого учителя и друга, отношения с которым были безвозвратно испорчены войной. Тон письма был сдержанно-вежливым, но пропасть чувствовалась в каждой строке. Гейзенберг тяжело вздохнул. Он разбирал почту: приглашение на конференцию в Англию (нужно согласовать с оккупационными властями), запрос от молодого физика из Гамбурга о позиции (талантливый парень, но где взять финансирование?), отчет о скудных поставках угля для отопления на зиму. На подоконнике тикали двое часов – швейцарские, точные, символ ушедшего порядка. По радио в коридоре едва слышно передавали последние известия: план Маршалла обсуждается в Париже, напряженность вокруг Берлина, цена на черном рынке на настоящий кофе достигла 150 рейхсмарок за фунт (несколько дневных зарплат профессора). Играл джаз – что-то вроде "Stardust" в исполнении какого-то немецкого оркестра, звучало ностальгично и немного фальшиво.
15:00. Лаборатория / Разговор с коллегой.
После обеда в институтской столовой (жидкий суп с клецками, компот из сухофруктов) Гейзенберг спустился в лабораторию. Шла наладка нового, пусть и собранного из трофейных деталей, оборудования для исследования космических лучей. Он обсуждал с аспирантом, Паулем, результаты последних измерений. Гейзенберг задавал вопросы резко, требовательно, его глаза за стеклами очков сверкали интеллектом. Он мог быть очаровательным, но и безжалостно критичным. "Nein, Paul, das ist zu oberflächlich! Die Statistik hier... betrachten Sie die Fehlerbalken!" (Нет, Пауль, это слишком поверхностно! Статистика здесь... взгляните на погрешности!) Пальцем он тыкал в график, заставляя молодого человека краснеть. Но потом смягчился, объяснил тонкость расчета. Он верил в жесткую школу. Наука требовала абсолютной честности, особенно сейчас.
17:00. Возвращение домой / Мысли о поездке.
Дорога домой. Велосипед тихо катил по булыжнику. Вечерний воздух стал еще прохладнее. В голове Гейзенберга крутились планы на ближайшую поездку – ему предстояло выступить в Кембридже. Это был шанс. Шанс снова влиться в международное научное сообщество, представить свои новые идеи по квантовой теории поля, по теории турбулентности. Но это был и вызов. Как его примут? Вспомнят ли Гейзенберга-гения или увидят Гейзенберга-немца, связанного с нацистским режимом пусть и неоднозначно? Он знал, что Эрвин Шрёдингер (его великий "соперник", автор волнового уравнения) уже активно работает в Дублине, пользуясь заслуженным уважением. "Und ich?" (А я?) – пронеслось с горечью. Он должен был доказать, что немецкая физика жива, что он еще способен на прорыв. Но неопределенность будущего давила, как гравитация.
19:30. Вилла. Вечер.
Семейный ужин. Дети шумят, Элизабет пытается поддерживать мирный порядок. Еда простая, но съедобная – картофель, капуста, немного рыбы (редкая удача). Гейзенберг присутствовал физически, но ум его был далеко. Он отвечал на вопросы детей рассеянно, улыбался автоматически. Элизабет понимающе вздыхала – она привыкла. После ужина он снова скрылся в кабинете. На стереофоническом проигрывателе (редкая роскошь, сохраненная чудом) зазвучал Моцарт. Концерт для фортепиано с оркестром № 21. Чистые, математически совершенные линии музыки успокаивали хаос мыслей. Он взял письмо от Нильса Бора, перечитал его, но так и не сел за ответ. Вместо этого открыл тетрадь. На чистой странице он начал выводить уравнения, пытаясь описать возбужденные состояния ядер. Знакомый мир символов и закономерностей. Мир, где принцип неопределенности был не проклятием, а фундаментальным законом бытия. "Vielleicht..." (Возможно...) – шептал он, погружаясь в вычисления. За окном сгущались сумерки над тихим, все еще раненным Гёттингеном. Где-то там, в глубинах атома и в бескрайности вселенной, царил тот же порядок-из-хаоса, который он искал всю жизнь. Найти его здесь, на земле, среди руин и человеческих сомнений, было неизмеримо сложнее. Но он должен был попытаться. Занавес опустился на субботу, 19 июля 1947 года. До его триумфального возвращения на мировую арену – еще годы работы и преодоления. До Нобелевской лекции Шрёдингера в Дублине – считанные недели.
Ключевые факты и детали контекста:
- Гейзенберг действительно был директором Института физики Общества кайзера Вильгельма в Гёттингене с 1946 года. Институт был переименован в Институт Макса Планка в 1948-м. Гёттинген был центром возрождения немецкой науки.
- 1947 год выбран не случайно. Это период "нулевых годов" для Германии и для Гейзенберга лично. Война окончена, но оккупация продолжается (Гёттинген в Британской зоне), страна в руинах, наука изолирована и испытывает огромные трудности. Репутация Гейзенберга из-за его роли в немецком ядерном проекте ("Урановый клуб") серьезно подорвана в глазах союзников.
- После войны Гейзенберг активно занимался:
Теорией S-матрицы (матрица рассеяния) как альтернативным подходом к квантовой теории поля.
Теорией турбулентности (его работа "О статистической теории турбулентности" вышла в 1948, но исследования шли в 1947).
Космическими лучами (экспериментальные исследования в Гёттингене).
Физикой элементарных частиц и ядер (поиск единой теории поля). - Гейзенберг действительно совершил важную поездку в Кембридж (Англия) в июле 1947 года, где выступил с лекциями. Это был один из первых его значительных выходов на международную арену после войны. Даты лекций требуют уточнения, но подготовка к поездке в июле – абсолютно достоверный контекст.
- Разрыв отношений с Нильсом Бором после их знаменитой и трагической встречи в Копенгагене в 1941 году – факт. Переписка возобновилась позже, но была напряженной.
Эрвин Шрёдингер, получивший Нобелевскую премию вместе с Дираком в 1933 году (Гейзенберг получил свою в 1932), находился в изгнании в Дублине и был директором Института перспективных исследований. Он читал свою знаменитую Нобелевскую лекцию в Дублине в 1947 году (формально лекция была прочитана позже из-за войны, но именно в 1947 он получил возможность ее представить). Гейзенберг не мог не сравнивать их судьбы.
Карл Фридрих фон Вайцзеккер, бывший ученик и близкий коллега Гейзенберга, также участник немецкого ядерного проекта, был рядом в Гёттингене. Их дискуссии о морали и науке были постоянными. - Быт послевоенной Германии:
Огромная нехватка всего: еды, топлива, материалов. Эрзац-продукты (кофе из цикория), черный рынок.
Цены на черном рынке были астрономическими. 150 рейхсмарок за фунт кофе – реалистичная цифра для того времени (зарплата профессора могла быть несколько сотен марок в месяц).
Хотя Гёттинген пострадал меньше многих городов, разрушения были повсеместны.
Необходимость согласовывать поездки с оккупационными властями. - Гейзенберг был большим любителем классической музыки, особенно Баха и Моцарта. Игра на пианино была его страстью и способом расслабиться. Джаз был популярен, но часто исполнялся местными музыкантами.
- Известен своей интенсивной умственной сосредоточенностью, иногда переходящей в рассеянность в быту. Требователен к себе и коллегам. Переживал сложности послевоенного периода и свою неоднозначную репутацию.
- Его формулировка (1927) была не только физическим законом, но и глубокой философской концепцией, которая явно влияла на его мировоззрение, особенно в неопределенное послевоенное время.
Этот день – срез жизни гения, пытающегося найти порядок в науке посреди хаоса истории и собственной неоднозначной судьбы. Надеюсь, этот текст продолжает вашу антологию в нужном ключе! Готов взять следующую дату и личность.