Предыдущая часть:
26
Утром на общем полковом построении дежурный по части объявил: приехала комиссия из штаба Воздушной Армии, будет проверять боевую подготовку лётчиков в ночных условиях. Начальство сразу заволновалось, волнение передалось остальным, вплоть до официанток в столовой, и создалась та напряжённая атмосфера подготовки к ночным полётам, какая всегда бывает во время ответственных проверок, и чётко зафиксировалась в народном поверье: генералы на аэродроме - готовься к беде.
К беде, однако, никто никогда не готовится – мало ли глупых примет у суеверья! На всё реагировать, некогда будет летать. Не реагировали и в этот раз – не было ни паники, ни особенной суеты. Да и когда же это кто знал, чья очередь подошла погибать? Такое известно только бабусе Судьбе, а она не из разговорчивых. Словом, в полку Лосева всё шло, как обычно. В 12 часов лётчики пообедали и ушли на отдых - до 18-ти. Полёты должны были начаться в 20.15, с наступлением темноты, так что времени у всех было хоть отбавляй. А вот у техников – не особенно: этим надо приехать на аэродром пораньше, чтобы подготовить машины к вылетам.
Русанову не удалось заснуть в этот раз перед полётами. Вспоминая Ольгу, Нину, Машеньку, Женю, рыжую Антонину, то есть, всех своих женщин и девушек, которые были причастны к его судьбе, он промаялся до половины 6-го, завидуя Ракитину, который спал, как сурок. Поднялся Алексей, не дожидаясь звона будильника. Подумал: "Может, письмецо домой написать, пока нечего делать?"
Писать не хотелось, посидел, покурил, а когда поднялся по звонку Ракитин, подождал его, и они пошли вместе в столовую. Было слышно, как на аэродроме опробовали моторы техники - первые муравьи, которые появляются на стоянке самолётов. А когда автобус привёз лётчиков из столовой, спецслужбы проверяли уже, кто связь, кто кислородное оборудование. И только служба вооружения ничего пока не делала: ждала, когда уйдут от самолётов все до единого - ей подвешивать бомбы. Ни в кабинах, ни в бомболюках машин, готовящихся к бомбометаниям, не должно быть ни одного человека, не имеющего отношения к службе вооружения. Бомбы, взрыватели - дело нешуточное. Особенно светящиеся бомбы - САБы с взрывателями замедленного действия. Бомбить в эту ночь должны были с больших высот.
К подвеске бомб вооружейники приступили только после того, как вокруг самолётов были выставлены красные флажки ограждения, и посторонним вход туда был запрещён. Не дай Бог, если какой-то разиня нечаянно заденет в бомболюке тросик, соединённый с взрывателем - может сработать подвешенная бомба! А кругом - другие самолёты, бензобаки, пары`. Забушует такой пожар, что сгорит весь полк.
В зону ограждения был пропущен из посторонних только один человек - майор Медведев, бывший оружейник. Хотя за службу вооружения он теперь не отвечал, став парторгом полка, но в ответственные моменты присутствовал всегда: его преемник был молодым и, по его мнению, ещё недостаточно опытным. Он помогал ему.
Всё уже подходило к концу. Медведев отошёл от самолёта, на котором проводила подвеску техническая молодёжь, хотел закурить, но вспомнил, что оставил папиросы в курилке. Увидев там Русанова, крикнул:
- Русанов, посмотри, пожалуйста, есть мои папиросы на столе?
Вместо ответа Русанов взял со стола пачку и почти бегом принёс их майору. Ждал со своей зажигалкой, пока Медведев разомнёт папиросу. Почему-то обратил внимание на то, что было очень тихо, а за невысокими Телетскими горами на западе дотлевала заря.
В бомболюке соседнего самолёта механик устанавливал на взрывателе нужное замедление - 45 секунд. Он вставил взрыватель в головное очко бомбы и начал подсоединять общий тросик бомболюка к кольцу предохранительной чеки на взрывателе. То ли от усталости, то ли от перенапряжения у него на секунду потемнело в глазах, и он, резко выпрямившись, ударился головой о 50-килограммовую бомбу, подвешенную на первом замке. После удара отшатнулся и, теряя равновесие, инстинктивно ухватился рукой за предохранительную чеку взрывателя и выдернул её. Механизм был пущен. Через 45 секунд взрыватель сработает, бомба в люке взорвётся и загорится ярким магниевым пламенем в несколько миллионов свечей.
Перепуганный, сержант-механик выскочил из-под бомболюка и сдавленным голосом выкрикнул:
- Пущен взрыватель! - Словно ошпаренный, он побежал от самолёта прочь. Медведев, услыхавший его слова, рванулся к самолёту и скрылся в бомболюке. Русанов с зажигалкой в руке остался на месте.
В бомболюке Медведев поднял голову. Вот она! Знал, в головном очке бомбы уже тикает механизм – прошло секунд 5. Вывинчивать из очка бомбы рукой крепко завинченный взрыватель, чтобы потом забросить его подальше, долго - 72 оборота резьбы! Значит, одно: надо сбросить с замка саму бомбу. Выхватив из нагрудного кармана карандаш, Медведев сунул его тупым концом в отверстие замка бомбодержателя и, утопив штырь, подставил под падающую бомбу согнутые в локтях руки - едва успел…
Прижимая бомбу к груди, он почувствовал, как дрожат у него от напряжения руки и ноги - 50 килограммов всё-таки! А ведь надо ещё нагнуться, чтобы выйти из-под люка. Потом выпрямиться, и только тогда бежать - отбежать от самолёта хотя бы метров на 20. Потом бросить бомбу, и успеть отбежать от неё самому. А на всё это оставалось уже не более 35-ти секунд.
Когда он нагнулся, чтобы выйти из-под люка, показалось, что от натуги лопнут жилы на шее - чуть не выпустил бомбу из рук. Но как-то всё-таки удержал, потом, когда выпрямился, приподнял её снова повыше, к самой груди, и, откинув свой корпус слегка назад, быстро пошёл в раскоряку от самолёта. Рядом с его гулко стучавшим сердцем, казалось, зловеще и неумолимо тикал механизм замедления. А может, это стучало от прилива крови в висках. Было не до этого. Натужно семеня мелкими и быстрыми шажками, чувствуя, как шевелятся на голове волосы, он торопился. Сзади за ним тянулся белый шнур стропы вытяжного парашютика - его ещё надо будет оборвать, когда он натянется. В ужасе подумал: "А вдруг не оборвётся? Привязан к замку в бомболюке…"
Кто-то сзади догнал, произнёс над ухом:
- Дайте мне, я сильнее! Стропу - я уже обрезал. Там окопчик впереди, я быстрее…
И хотя некогда было думать, Медведев и голос узнал, и подумал: хочет помочь Русанов. Он действительно сильнее. Но передавать ему бомбу из рук в руки, только терять секунды и подорваться обоим. Прорычал:
- Беги, дурак! В герои хо, а у меня - дети! – Всё это, не останавливаясь, не оборачиваясь - задыхаясь.
Что-то кричали из курилки лётчики - не разобрал: оглушали толчки в висках. Стучало под левым ребром огромное сердце. Шаги сзади замедлились, вроде бы отстали. А из курилки неслось уже слышно и с надрывом:
- Хва-тит!.. Бросай!.. Бе-ги-те-е!..
Пройдя за Медведевым ещё несколько шагов, Русанов понял: Медведев услышал его совет насчёт окопчика впереди – его выкопали солдаты во время химических учений, но так и не закопали потом, вечно приходилось ещё обруливать его при возвращениях на стоянку. Вот в него и хочет бросить бомбу майор. А тогда – только 3 шага в сторону, падай на землю, и всё будет в порядке, взрыв от САБы не сильный.
Додумать до конца Русанов не успел - захватило новое: сначала показалось, будто резко выкатилось назад из-за Телетского хребта солнце и, яркое, до рези в глазах, зависло на месте, ослепив всех. А потом - тупая боль в затылке и острая в спине, какой-то глухой раскат и чьи-то крики, и последняя мысль, когда уже подогнулись ноги: "Сволочь! Сам прыгнул в окопчик, а бомбу оставил снаружи…"
Мысль тут же оборвалась, всё стало неясным, начало меркнуть, темнеть, а тело сделалось лёгким и куда-то полетело, полетело… должно быть, к последнему километру жизни.
Пришёл в себя Русанов в санитарной машине. Пахло йодом. Открыл глаза, увидел над собой лицо полкового врача и понял, что жив, но, видимо, ранен. На теле не было ни кожаной куртки, ни "военной" зелёной рубашки - белели только бинты. Машина шла на большой скорости, мотор выл. В фургончике никого больше не было.
"Везёт одного меня, - подумал Алексей, закрывая глаза. - Значит, никто больше не пострадал. Вот и моя очередь подошла…"
27
Палата, в которую поместили Русанова в госпитале, была на двоих. Возле окна лежал на койке "старожил" - капитан-артиллерист Мокроусов, мужчина, как оказалось, мрачный и неразговорчивый. Да и с какой стати быть разговорчивым? Палата эта считалась последним прибежищем для живых, далее дорога в морг в подвале - двое уже скончались на койке, которую унаследовал Алексей. Естественно, он этого не знал, а капитан, считая его "тяжёлым", не стал тревожить парня ни таким "просвещением", ни своими расспросами. Молча встретил, как вселение новичка, так и ночные дежурства сестёр возле него, а потому и главного вопроса не задал - как звать? Алексей тоже не разговаривал – не хотелось. Калека теперь, а может, и вообще придётся точку поставить в судьбе. И они первый день промолчали, каждый думая о своём.
Тбилисский день тот был душным. Ни одного облачка не было видно за раскрытым окном. Ходячие больные, разомлевшие от духоты, шаркали по коридору шлёпанцами, собирались где-то возле питьевого бачка, звенели там кружкой, переговаривались. А в палате "тяжёлых" скапливалась не потревоженная тишина, и духота от этого казалась ещё ощутимее и липче.
На второй день Мокроусов всё же сказал:
- Доброе утро, парень! Давай знакомиться. Капитан Мокроусов, артиллерист.
- Алексей Русанов. А как вас по имени-отчеству?
- Семёном Пантелеичем буду. А ты - лётчик, что ль?
- Лётчик. Старший лейтенант.
Мокроусов обрадовался:
- Стало быть, всё правильно. - И пояснил: - Говорили тут про тебя: лётчика, мол, к тебе положим. Вот какое дело. - Считая знакомство оконченным, капитан надолго замолчал.
Потянулись пахнущие лекарствами, однообразные дни. Никто, кроме врачей, санитарок и сестёр в палату не приходил. Разговаривали мало, редко, о духоте, насчёт того, что кваску бы сейчас неплохо, о болезнях.
- Тебя с чем привезли? - поинтересовался Мокроусов, хотя каждое утро видел, как перевязывает Русанова старшая медсестра.
- Да голова вот… - Алексей прикоснулся пальцами к чалме из бинтов. - И позвоночник.
- В аварию, что ли, попал?
- Расскажу как-нибудь, а сейчас - не хочется вспоминать.
Мокроусов виновато кивнул:
- Значит, история невесёлая. Понимаю…
- Да, весёлого маловато.
Лёжа на больничной койке с закрытыми глазами, Алексей Русанов слушал историю напарника по палате.
- А у меня - прободная язва, - рассказывал тот. - Потом пошло заражение, гной. Свищ вывели, вот какое дело. 2 месяца здесь лежу. – Мокроусов отвернул одеяло и показал трубочку на животе, которую Алексей тоже видел уже не раз. Алексей открыл глаза, но промолчал, понимая, что капитан хочет загладить свою назойливость и вызвать сочувствие к себе.
Словно в подтверждение догадки, капитан заискивающе улыбнулся и, прикрывая простынёй измождённое, высохшее тело, добродушно спросил:
- Холостяк, что ли?
- Холостяк.
Часа 2 молчали, прислушиваясь к жужжанию мух. А после обеда, закурив, капитан доверительно продолжил:
- Вот и ко мне некому ходить теперь. Да-а. – Он вздохнул.
Алексей молчал.
- Спишь, что ль?
- Да нет, слушаю. Разве уснёшь - духота! И голова что-то…
- Ну, если голова - тогда лежи, мешать не буду.
- Да нет, говорите. Всё равно не усну: мысли как вши заедать будут. Так что, лучше уж слушать.
- Плохо дело, да?
- Не знаю. Сами же видите: врач молчит, уклоняется при обходах от прямых вопросов.
- От врачей правды не добьёшься! А откуда про вшей-то знаешь? Кормил, что ли?..
- Пришлось, в 44-м. С голодухи завелись.
- А знаешь, ты мне - показался, - признался Мокроусов. - Сурьёзный, думаю, парень. И об себе не треплет, и к другому не липнет. Страсть не люблю болтунов.
- Это я теперь таким стал.
- Значит, болезнь подействовала. От горя человек всегда добрее становится, особенно, если о смерти думать начнёт.
Опять замолчали. По очереди покурили, прислушиваясь к шагам в коридоре. Если тихие, в тапочках, значит, дежурит приветливая сестра Амалия, тоненькая и милая грузинка. Тогда можно не опасаться. А если шаги тяжёлые, бухающие, словно у знаменитого испанского командора - тогда разгоняй скорее дым, скандала не оберёшься: дежурит Алевтина Петровна, грузная и злая старая дева, не снимающая своих ботинок даже в госпитале. "Аномалия" прозвали её больные, сравнивая с доброй Амалией.
- Не спишь? - спросил Мокроусов.
- Нет, - отозвался Алексей, чувствуя, что капитан хочет что-то рассказать о себе, да всё не решается.
- Жена от меня ушла, понимаешь. Пока я тут лежал до тебя, она и ушла. Никто не ходит с тех пор. Вот.
Алексей молчал.
- Хорошо хоть детей нет. Не было. А вообще-то - плохо всё. 12 лет всё-таки прожили, не шутка!
- К другому, что ли?
- Вот именно, к другому.
- Молодой?
- Да нет, детей и там не будет - не из-за этого она. Влюбилась, вот какое дело. - Мокроусов помолчал, хотел закурить - нашарил рукой спички, но, видно, передумал, положил спички обратно. – И в кого, ты думаешь, влюбилась-то?
- Ну?
- В старика! Мне-то - 40, а ему - уж за 50!.. Агрономом работает в совхозе возле нашего полигона, грузин. Как познакомилась она с ним - вдовец, дети уже взрослые! - так и началось у нас там: полный, можно сказать, поворот всей жизни.
- А может, так это у неё… блажь?
- Не. Письмо написала, объяснила мне тут всё. Теоретическую подкладку даже подвела, вот какое дело. Обосновано всё. Всякие высокие слова, пишет, понятия - это, мол, только слова, словами и останутся. Дескать, правда не в этом. Жизнь - не слова, жизнь – это совсем другое. И главное в ней, в жизни, то есть, это половые отношения. К этому, мол, всё на земле стремится и всё сводится. А мы – только притворяемся все и прячемся за всякими словами. Ну, сами себе врём, значит. Лукавим, чтобы уйти от некрасивой правды. Она у меня - образованная, геолог!
- А что же некрасивого в половых отношениях, если люди любят друг друга? Тут у неё, по-моему, что-то не сходится… - не согласился Алексей с доводами неведомой ему женщины.
Мокроусов стал заступаться:
- Ну, слова у неё - не такие, конечно, я это тебе всё проще изложил. А суть-то - эта, конечно, разве что поучёнее сказано.
- Так ведь неверно сказано-то! - продолжал Алексей не соглашаться. - При чём же здесь…
- А чего тут неясного? С агрономом своим – нашла она женское счастье. А со мной, пишет, не было. Так прямо и пишет: только теперь-де узнала. Вот, стерва, и не стесняется, представляешь!
Алексею спорить расхотелось.
- Конечно, не было счастья, - загорелся Мокроусов, не понимавший ни Русанова, ни своей жены. - Я-то - хилый, больной. А этот, видать, на чистом воздухе рос, не воевал… Да чего там - не маленький, небось, понимаешь. А вот я, боялась она, не пойму: 7 классов у меня только. Ну, и врезала в конце, как попроще, без учёных слов: как ей сладко в постели с другим мужиком. Вот, брат, какое моё дело. Болеть нельзя! Семья - это не контракт, который нельзя нарушать.
Алексей тоскливо подумал: "Неужели и меня теперь это ждёт? Все деревья - всё-таки дрова? Неужто это и есть высшая правда жизни на земле?" И сразу у него заболела голова, подступила тошнотная слабость, и заныл, стянутый бинтами, позвоночник.
- Сестру, сестру позовите! - проговорил Алексей побелевшими губами.
Шёл дождь. В окно монотонно барабанили капли, и волнистые стёкла, казалось, плакали. В палату вползал серенький неторопливый рассвет. Прохладный ветерок колыхал в форточке марлевую занавеску. Жить в госпитале стало полегче.
Некоторое время Алексей прислушивался. Где-то за окном, внизу, плескалась вода - наверное, из водосточной трубы на асфальт. Успокаивающе позванивала капель на оцинкованном подоконнике. Жужжала под потолком муха, ошалевшая от одиночества.
Алексей поднёс к уху часы. Нет, не остановились, тикали. Всего только 5 часов? Шума дождя теперь не улавливал - слышалось лишь тиканье возле уха, там, где заложены были под голову руки. Слышались одни часы потому, что против воли прислушивался к ним. Койка соседа пустовала - капитана Мокроусова перевели в палату выздоравливающих. Алексей, оставшись в палате один, перебрался на койку капитана и каждый день ждал, что на пустующее место кто-то придёт и станет веселее, однако никто не появлялся, и тишина в палате раздражала его: "Как в гробу!" А потом и вовсе начали заедать невесёлые размышления…
Три дня назад в госпиталь приезжала жена Медведева. Но он её не узнал - в палате стояла и смотрела на него совершенно незнакомая женщина в белом халате, из-под которого выглядывало чёрное платье. У Анны Владимировны кожа на лице из бело-молочной стала землистой, а голубые глаза с припухшими и покрасневшими веками казались затравленными. Исчезла и высокая причёска "по-гречески" - теперь она была гладкой. Он подумал: "Ошиблась палатой, что ли? А может, это вернулась к капитану жена?" Собирался уже сказать ей, что Мокроусова перевели в другой корпус, но женщина произнесла:
- Здравствуйте, Алёша. Вы что, не узнаёте меня?
Только после этого он узнал в ней Анну Владимировну и ужаснулся: "Вот так Марика Рокк!.. Что это с ней? А сам-то Медведев, гад, не приехал - жену подослал…"
- Ваш друг, Гена Ракитин, просил передать вам, - заговорила она, волнуясь, - что улетает в командировку. Вот… решила навестить вас вместо него. Можно, я сяду?..
Она присела на стул, опустив на пол тяжёлую, чем-то наполненную, сумку, а он уже по-настоящему разозлился на Медведева. Даже не приехал, подлец! Сволочи все, и в самом деле, не надо усложнять… Но тут же подумалось и другое: "А может, его судить из-за меня хотят? Вот она и приехала поэтому такая… Заплаканная, постаревшая. Ну, это уж, чёрт знает, что! Разве же он - нарочно?.. Неужели начнёт сейчас за него просить? Только этого не хватало!.."
Но разговор получился другой - тяжкий, перевернувший ему всю душу. Стало мучительно стыдно за свои торопливые и подлые подозрения - скверно всё же устроен человек…
На аэродроме в тот вечер у Медведева было хмурое настроение. Думал о жизни, жене - отношения по-прежнему были какие-то странные. Захотелось курить, но оставил папиросы в курилке. Только успел их Русанов поднести, как что-то глухо стукнуло в бомболюке. Они обернулись и увидели выскочившего из-под люка сержанта Ивлева с перекошенным от страха лицом.
- Пущен взрыватель!..
Точно током ударило: "Сгорит весь полк!"
"Вывинтить? Не успею: 72 оборота!"
"Вот она! Секунд 5 уже… успею! Так… карандаш… замок…"
"Ух, чёрт, неужели не удержу?… Теперь - не выронить при нагибании… Оттащить метров на 20…"
"Секунд 15 уже… А тяжёлая! И инспекция тут, как на грех. ЧП! Расследований не оберёмся…"
"А вдруг не успею? Может, бросить? Жизнь - дороже… Затаскают всех, на полмиллиарда сгорит!"
"Ах, Ивлев! Ведь не новичок… Тикает, наверно?.."
"Надо скорее! Сколько осталось?!."
"Должен успеть, вот только - стропа!.. Поднатужиться надо…"
"А вдруг не оборву?!"
- Дайте мне, я сильнее! Стропу - я уже обрезал. Там окопчик впереди, я быстрее…
- Беги, дурак! В герои хо, а у меня - дети!..
"А вдруг взорвётся сейчас? Под самым сердцем тикает!.."
Закричали из курилки:
- Хва-тит!.. Бросай!.. Бе-ги-те-е!..
"Вот он, окопчик! Только бы не ухнула, сейчас я её…"
"И-и!!"
- Ивлев!.. - закричал в ужасе. - Как ты сюда попал?!.
В окопчике на дне сидел Ивлев и оправлялся. От страха его так, видимо, расслабило, что он, увидев над собою Медведева с бомбой в руках, оцепенел во второй раз и не мог даже подняться. Не зная, что делать, топтался на месте и Медведев: "Куда?.. Откуда он взялся!.."
"Аннушка, что я наделал?! Ну, по-мо-ги-те же!.."
А в следующую секунду показалось, что в руках у него лопнуло солнце. Ослеп и оглох сразу. В живот ему ворвались тысячи раскалённых игл. И тут же - ни боли уже, ни мыслей, ни ощущения тысячеградусного жара вспыхнувшего магния - ничего. Не видел, как подкошено упал Русанов. В ярком пламени для него наступил полный мрак. Жизнь оборвалась, как стропа, и всё исчезло.
Разбрызгивая фейерверк сверкающих брызг, шипя и крутясь огромной электросваркой, бомба заволакивалась белым облаком едкого магниевого дыма и поглотила рухнувшую рядом фигуру полностью.
В курилке оцепенели.
Всё ещё крутилась и подпрыгивала, словно живая, "электросварка". И вдруг белой молнией, ярче самого яркого пламени или вспышки, сверкнула в головах людей одна и та же, страшная, как конец, мысль: "Всё, нет человека!.."
Не успел Медведев справиться с бомбой - взорвалась. Даже выпустить из рук не успел. Да и что он уже мог сообразить там в последние мгновения, когда времени оставалось только на вскрик.
Онемевшие, лётчики и штурманы стояли до тех пор, пока горел этот солнечный костёр, уничтожая то, что было неповторимым человеком - другого такого нигде в мире нет и никогда уже не будет. Прошло 3 минуты, и наступил мрак - он надвинулся на людей, казалось, со всех сторон плотной стеной и поглотил самолёты, видневшуюся перед этим в сумерках деревню, и саму эту захолустную жизнь, освещённую на миг яркой нелепостью катастрофы. Может, и не было ничего? Кошмарный сон, всё только приснилось?
Но нет, мрак остался и в душах.
И только у одного человека на миг посветлело в мозгу, словно упал с сердца грех. Этим человеком был капитан Озорцов. Однако, вернувшись с аэродрома к себе в кабинет, он в слепой ярости стал рвать на клочки разрешение военного прокурора на арест майора Медведева. А потом ушёл домой, всю ночь глушил водку и беспощадно думал: "Ну, как же так? Почему там не могут никогда разобраться в людях и подозревают всегда самых лучших? Вот и на майора думали, а он…"
Были похороны. Были речи.
А человека уже не вернуть. Не вернуть! Анна Владимировна не могла с этим примириться, не могла этого постичь ни разумом, ни чувствами. Что с того, что полковник Дотепный выкрикивал над могилой: "Погибло большое сердце! Настоящий коммунист! Любил людей и пожертвовал своей жизнью ради жизни и счастья на земле". Слова это всё. Надо было так говорить и ценить, когда живой был. Но в России принято любить своих героев только после их гибели, и потому глумление над чувствами Анны Владимировны продолжалось. Над гробом уже выступал какой-то пожилой техник:
- Себя не жалел, забывал о себе…
Выступил и молодой техник, совсем ещё мальчик:
- Дмитрий Николаевич любил людей по-настоящему! И жил он без шума, без суеты.
"Господи, где только научились все! В кино, наверное, - думала Анна Владимировна. - В радиопостановках ещё так говорят. А потом эти штамповки оседают не в душах людей, а на языках, что без костей". Она с ненавистью уставилась на Лосева, подошедшего к могиле. Но он неожиданно удивил её, этот сухарь и прагматик.
- Товарищи! Я помню, как Дмитрий Николаевич принимал однажды экзамен по вооружению. Лётчик был подготовлен слабо, и он сказал ему: "В природе человека - беречь себя. Значит, и летать надо умно, без риска. А для этого надо всё знать и о полёте, и о самолёте. Рискуют люди только по необходимости". И вот теперь, когда случилась эта непоправимая беда, я хочу напомнить его слова, потому что они не разошлись у него с делом. Он - рисковал по необходимости. Он знал, на что шёл, и потому подвиг его - проявление героизма подлинного, мужества настоящего, а не случайного.
Но более всех удивил её сам покойный муж, когда обнаружила его записные книжки. Оказывается, Дмитрий прятал их от неё. А потом снова будто ожил для неё и заговорил, не таясь. Читая его строки и, словно слыша его голос, она наревелась до изнеможения. В его записях были и просто отдельные мысли, и что-то похожее на дневники. Читала она их почему-то не подряд, а сумбурно, перескакивая с одной книжки на другую, торопливо листая их, в надежде найти что-то важное про себя и про него, но не находила.
У мужа было много размышлений о жизни и смерти. Что это - национальная черта или фатальное предвидение судьбы? Да нет, из тех же записок выходило, что жить он собирался долго. Но, почему тогда, почему он об этом думал?!
С непонятной, пьяной жадностью она находила эти места снова и перечитывала их по несколько раз, пытаясь понять скрытый, как ей казалось, в них смысл. Хотела что-то постичь, и не постигала.
3 года назад он писал: "Маятник Времени раскачивают Мечта и Действительность. Мечта - толкает вперёд, действительность - тянет назад. И Движение не останавливается: идёт бесконечное качание. Может, это и есть Жизнь? Борьба Мечты с Действительностью? Мечта, оторвавшаяся от реальной действительности - бесплодна. Действительность, убивающая Мечту - пагубна. Видимо, между ними должно быть какое-то разумное равновесие, иначе прекратится Движение. Но и движение "туда-сюда" тоже не движение, а топтание на месте. Запутался я, видимо…"
"Знания - вышка, на которую всю жизнь поднимается человек. Чем выше взобрался, тем дальше видит".
А тут вот пошло всё о смерти…
"Человек идёт к смерти, как пароход к горизонту. С парохода кажется, что горизонт - всё там же, не приближается. А с берега хорошо видно, как исчезают корабли за горизонтом. Но никто долго не задерживается на берегу, каждого ждёт своё плавание, свой пароход".
"В жизни человека может быть смысл, и может его не быть. Всё зависит, мне кажется, от того, как человек сам относится к жизни и людям. После смерти у иных начинается бессмертье".
"Сколько поколений исчезло с планеты! Лет через 30 не будет меня и моих сверстников. Но наша жизнь будет ещё продолжаться в наших делах, о которых скажут: "Они нам оставили самолёт и вертолёт, средство против чумы и холеры, роман "Тихий Дон". Ведь говорим же мы: древние римляне оставили после себя Колизей. Греки - Парфенон. В Египте - стоит гробница Хеопса. В Индии – Таджмахал. У нас - Кремль. Видимо, поэтому не пугает нас мысль о неизбежности смерти, а не потому, что она, мол, наступит не скоро. Всё вокруг нас столетиями стоит, воспринимается нами вечным и оттого мы, как бы подсознательно, ощущаем, что и люди вечны. А те, которые ушли, продолжают жить в памяти других. Вот, наверное, почему неизбежность личной смерти воспринимается всеми спокойно. Все умрут, не я один. Но память останется. Значит, память по себе нужно оставлять только хорошую. В этом, наверное, и есть смысл жизни каждого, ибо бессмертен разум человека, духовные и материальные ценности, созданные им. А там ещё и надежда есть на загробную жизнь, кто верит в Бога. Особенно хороша в этом смысле религия Индии, где каждый знает, что прорастёт на земле ещё раз - новым ли человеком, цветком или деревом, зайцем или оленем: кто чего заслужил своей жизнью. Те, кто отнимает у людей эту Веру, поступают жестоко, ибо потерявший надежду и смысл способен от отчаяния и безысходности творить только зло на земле".
Более всего ошеломила Анну Владимировну последняя запись мужа, сделанная совсем недавно: "Сегодня меня вызвали по телефону в политотдел дивизии. Приехал, встретили сухо, почти враждебно, и я далеко не скоро понял, зачем и кто меня вызывал. А когда понял, беседа быстро пошла к концу, и изменить что-либо было уже невозможно. Да и не беседа это была, а скорее допрос, словно выясняли мою преданность. Вопросы задавал всё время подполковник Звенягин, член дивизионной парткомиссии. "Товарищ майор, вы близко были знакомы со старшим лейтенантом Одинцовым? Кажется, он был вашим другом, не так ли?" Я ответил, что был с Одинцовым не то, чтобы в дружбе, но в хороших отношениях, что иногда он заходил ко мне. В тоне вопроса Звенягина я почувствовал какую-то недоброжелательность, а потому и не стал распространяться. Тем более что Одинцов застрелился в Свердловске, значит, что-то там с ним произошло. Может, сказал что-нибудь лишнее. Звенягин буквально сверлил меня своими свиными глазками. Потом, видно, не вытерпел, спросил напрямую: "А Русанов разве ничего вам не говорил о своих настроениях? Он ведь тоже дружил с Одинцовым".
Меня оскорблял и его тон, и то, как он смотрел на меня. Видно же, когда не верят ни одному твоему слову. Я и спросил его поэтому довольно резко: "Скажите прямо, товарищ подполковник, что вам от меня нужно?" Он переглянулся с начальником СМЕРШа дивизии, который сидел почему-то не в форме, а в штатском. И тогда мне задал вопрос тот - кажется, подполковник тоже: "Вы писали письмо в ЦК у себя на родине в отпуске? Вместе с бывшим вторым секретарем райкома партии Анохиным. Это было 2 или 3 года назад". Сразу поняв, куда они ведут, я ответил: "Писал". Смершник так и впился в меня: "А вы хорошо помните, о чём писали?" И пошёл на меня наступать: "Вы облили грязью первого секретаря райкома! Хотя не знали его! Зачем вы, коммунист армии, ввязались в это грязное дело?" По его тону я понял, видно, Андрюха Годунов после ареста Анохина вспомнил и обо мне и решил расквитаться со мной за всё, и за прошлое, и за настоящее. Недаром я всегда это чувствовал. Но ответил всё же спокойно: "Я этого первого секретаря с детства знаю. И ввязался я не в грязное дело, а в справедливое". Он меня перебил: "А того, с кем вы сочиняли ваше письмо, тоже с детства знаете?!" "Нет, - ответил я, - не с детства. Но он - тоже коммунист, только в отличие от Годунова, настоящий!" Они опять переглянулись. Смершник с ненавистью спросил: "А вы уверены в этом?"
От недобрых предчувствий у меня запрыгала левая нога под столом, хорошо, что им было не видно. Наверное, я побледнел - так и отлила от души кровь – но всё же ответил: "Да, уверен. Если бы не был уверен, не писал бы жалобу с ним". Что я мог им ещё сказать? Вот тут допрос пошёл уже полным ходом.
"Вы с ним поддерживаете связь?" - спросил он. Я ответил, как было: "Нет. Ни Анохин, ни его жена не ответили мне на моё письмо". А дальше маленько соврал, будто не знаю, что произошло с Анохиным: "Видимо, его куда-то перевели, ну, я и не писал больше". Про то, что я был в прошлом году в командировке в Лужках и ездил к Анохину в район, говорить им не стал. Откуда им знать, что это рядом, и я там всё узнал?
"А вам не кажется, Медведев, - перебил меня Звенягин, - что вы утрачиваете революционную бдительность? Заступаетесь, за кого попало…" Я перестал с ними спорить и доказывать, что секретарь райкома партии - это, не кто попало. Понял: всё равно, себе только в убыток, ничего не докажешь. Да и не владел уже своей ногой вовсе. А Звенягин, поглядывая на меня с презрительной усмешкой, продолжал своё: "Да-а, поторопился Дотепный тебя в парторги, поторопился! Ты и нам - другим представлялся, совсем другим!" Проговорил он мне это как-то зловеще, и на меня нашёл такой страх, что я не знал, что и говорить больше. Только пот вытирал, который потёк у меня по лицу и по шее, даже платок стал весь мокрым. И тут зашёл в кабинет капитан Озорцов в форме. На меня даже не посмотрел, сразу к своему начальнику - и зашептались. Доносились только отдельные слова: "хорошо", "посмотрим", "надо проверить", "а ордер - выписывай, подпишут".
Мне было душно, нехорошо. Звенягин, должно быть, это заметил, скучно произнёс: "Вы можете идти, Медведев. Свободны". Я вышел из штаба и пошёл домой пешком, через поля. Мучило какое-то предчувствие. Перебрал ещё раз весь наш разговор мысленно, чтобы понять, к чему всё? Но голова уже не работала, всё у меня путалось. Ясно было только одно: Анохин где-то сидит, а Годунову хочется, видно, добраться и до меня. Да ещё что-то с Одинцовым, видно, похожее; на язык он был невоздержан, вот и сошлось всё в один узелок. Как его развязать, я не знал, с Аннушкой о таком не посоветуешься, только пугать, и у меня разболелось по дороге сердце. Проглотил таблетку, прилёг под горой на траву, а сейчас вот пишу обо всём дома ночью и думаю. Ведь революционная бдительность - это в первую очередь трезвое отношение к людям и их идеям, соблюдение демократических основ. Нельзя же подозревать каждого только за обыкновенное высказывание или за крамольную мысль. Одна голова - хорошо, а 2, 3 и больше - ещё лучше. Но головы нужны с мнениями, а не стандартные кубышки. Вот я и думаю. Наверное, самое большое сейчас зло, с которым надо воевать в первую очередь, это привилегии для руководящих работников партии. Если этого не отменят, через 20-30 лет в партии не останется даже духа от демократии. А правительство сделается холодным к своему народу и равнодушным к его судьбе, как все мещане мира. Оставлять привилегии, которых нет в Конституции, но существуют на практике, значит похоронить доверие народа к правительству навсегда".
Дочитав до этого места, Анна Владимировна поднялась из-за стола, дотащилась на заплетающихся ногах до ведра с водой, зачерпнула кружкой, чтобы напиться, и почувствовала себя совсем плохо - точно раскалённой иглой ей прошило сердце. Она поняла: сердечный приступ, первый в её жизни. И тут же подумала: "А ведь у него сердце болело давно". Теперь она испытала эту боль сама, и ей стало невыносимо оттого, что невольно надрывала сердце не только себе, но и мужу. Вина перед ним показалась ей такою огромной, что помутился от боли рассудок.
В тот день она слегла в постель и не поднималась несколько суток, молча глядя, как распоряжается в её квартире соседка - кормит детей, ухаживает и за ними, и за нею самой. К запискам мужа после того она ни разу не возвращалась, напротив, упрятала их так, чтобы не могли найти даже те, кому этого захочется. Думала: "Вот подрастут дети, тогда им покажу. А пока…"
- Как же вы теперь? - спросил Русанов Анну Владимировну, когда она, всхлипывая и вытирая глаза платком, кончила рассказывать то, что знала.
- На детей оформили пенсию, - проговорила она. - Диму хотели представить посмертно к ордену, но в штабе дивизии кто-то выступил против этого, в чём-то там усомнились… - Рассказывать о записке мужа Анна Владимировна побоялась - молодой, ляпнет ещё где-нибудь… Отвела только глаза.
На Алексея дохнуло морозцем от её слов - ведь и он, было, усомнился в её муже. Отвернул лицо тоже, казня себя. Ну, почему так? Если что-то случается, всегда все становятся по первому зову души прокурорами и обвинителями, даже не пытаются сначала хоть что-нибудь выяснить, а потом уже судить. Ведь сталинская подозрительность превращается у нас в национальную черту. Почему не было такого раньше? Давали милостыню нищим, помогали обездоленным, думали о людях в первую очередь хорошо. А теперь - одна беспощадность кругом, как у комиссаров.
Анна Владимировна всхлипнула. Русанов налил в стакан воды, подавая, сказал:
- Выпейте! Не изводите себя.
Отпив глоток, она ответила:
- Думала, удержусь, да вот опять… Ну, как вы тут?
- Теперь - уже ничего, поправляюсь. - Он смотрел на неё, понимая, почему некрасивая, постарела, и в чёрном пришла.
- Летать будете? - спросила она, зная, что для лётчиков это вопрос жизни и смерти. Заплаканные глаза её тревожно замерли.
- Вероятно, буду. Чувствую себя уже хорошо.
- Вам тут письма… - Она полезла в хозяйственную сумку. - Ребята просили передать. - А доставала банки с вареньем, халву, мёд, колбасу и, наконец, 2 письма. - Ну, вот, кажется, всё. - Словно извиняясь, добавила: - Устала я… Пожалуй, пойду.
- Передавайте ребятам привет. Скажите, скоро выпишусь, пусть не приезжают. Вы - сумку забыли на полу… Спасибо за всё!
- Всего вам доброго, Алёша! - Она подняла сумку и пошла к выходу, но обернулась: - Заходи, когда выпишешься. Вместе с моим пострадал - не чужой теперь. - Всхлипнула и пошла.
В палате установилась тишина. Это было 3 дня назад.
А теперь шёл дождь, и плакали стёкла. Вздрагивали от ударов капель листья за окном. День был сереньким, слабым и никак не мог разгореться. Давила тоска. Над головой появился откуда-то комар и тонко и нудно звенел. Значит, он прожил уже полвека: жизнь комара, говорят, длится всего одни сутки.
Алексей подумал: "Интересно, а с какой скоростью он взрослеет?" - Убрав из-за головы руки, подложив подушку повыше, прислушиваясь к ударам капель по листьям, перескочил на мысль о листьях: "Вздрагивают, как секундная стрелка на часах…"
И сразу представил себе Медведева, идущего со своей тикающей судьбой на руках. Стал думать о нём: "И хотя бы одна сочувствующая душа рядом! Людей вокруг много, но человек всё равно одинок в этом мире. Потому и перед смертью каждый всегда один, и ему никто не может помочь".
За окном на мокром асфальте яичницей на сковородке прошкворчали шины - должно быть, такси. И опять только дождь монотонно барабанит по стеклу. И стёкла плачут, плачут. Взял и закурил.
В коридоре раздались тяжёлые, кандальные шаги старшей сестры. Алексей, выбрасывая за окно папиросу, торопливо подумал: "У, лошадь! Войдёт ведь…"
Он не ошибся, в палату вошла "Аномалия". Эту женщину без возраста, грузную и некрасивую, он не мог переносить. Она сдирала бинты, казалось, вместе с кожей, и это у неё называлось перевязкой. "Перевязка" началась и на этот раз, как палачество. Алевтина Петровна бросала старые бинты в таз, смазывала чем-то рану так, что хотелось выть, и принялась бинтовать её снова. Сказано, бесчувственная! Проговорила:
- На голове - уже пустяки. На спине - тоже скоро заживёт.
Алексей спросил:
- Сумею пройти комиссию? Как там у меня?..
- Завтра будет осматривать профессор, спроси у него. - Она постояла над ним, словно ожидая возражений, и забухала к выходу. Боль понемногу после ухода сестры затихала, и Алексей снова вернулся к своим размышлениям о жизни. Ну, много ли человеку надо? Прожиточный минимум, и… чтобы понимали окружающие. Не казнили бы по каждому пустяку, не ханжили: ведь все люди - люди.
Но почему тогда то, что разрешают и прощают себе, не терпят в других? Почему человек не волен распоряжаться собою по-своему, так, как хочется ему самому? А вечно должен уступать желанию пьяного товарища или ревнивой подруги? Почему всё время надо жить в угоду кому-то, если каждому жизнь дана для радости, а не для рабства.
А может, всё-таки есть какая-то правда и за словами Самсона Хряпова - не надо усложнять? Алексей почувствовал, что запутывается. Ведь, если никто и никому не станет подчиняться, подумал он, и каждый начнёт делать только то, что хочется ему одному, это же будет анархия - люди уничтожат себя.
Почему же они тогда жертвуют собой? Расстаются с самым дорогим - жизнью! Значит, есть что-то даже сильнее привязанности к жизни? Что? Как надо жить? В чём истина? Почему люди не могут стать естественнее и искреннее?
Капли барабанили в стекло, били. Звенело на оцинкованном подоконнике, плескалась вода внизу из водосточной трубы на асфальт. И бились мысли возле виска, продолжая пульсировать, как кровь, толчками-вопросами.
Почему так: о ком не думаешь, тот приходит и навещает тебя. Кого ждёшь - того нет. Не пришёл же Генка до командировки, в первые дни. Кто казался товарищем, летал с тобою в одной кабине - оказался предателем. Другой никогда не говорил высоких слов, и понёс бомбу, хотя за эту службу уже не отвечал по закону. Третий - каждый день произносит эти высокие слова, а на деле живёт только для себя.
Ну, а сам вот - вредный, что ли, злой, подлый? Вроде бы нет. Почему же тогда отказалась Нина? Почему вовремя не женился на Оле? Неужто, как ни крути, а жизнь - что гнилой орех? Снаружи всё кругло, красиво, но в середине - пусто. Выходит, каждому надо только попробовать расколоть свой орех и убедиться, что внутри ничего нет, и весь вопрос лишь в том, когда у кого это прозрение случится?
А холодное, как лёд, всеобщее государственное подозрение? Когда оно кончится? Почему нам, чуть что - не доверяют, сомневаются в нас? Почему не умеют люди нормально проводить праздники и веселиться? Почему сами не доверяем себе и пишем таблички: "По газонам не ходить!", "Вход". А потом этот "Вход" забиваем крестовиной и пропускаем людей со двора, где помойка. Правительство издаёт законы, и само же потом не придерживается их, крутит ими, а после этого желает, чтобы в народе была вера в незыблемость.
Выходит, мы во всём не организованы? Переходим улицы не там, где полагается, не обращаем внимания на таблички: "Переход". А вот у организованных, очень педантичных немецких фашистов, всё же выиграли войну. Почему?
Почему одеты безвкуснее всех и мало строили житейских удобств для наших людей, а они - всё-таки лезли в войну под танки, и даже не с гранатами в руках, а с бутылкой горючей смеси. И почему нас… так и не знает никто до сих пор… по-настоящему? Чем живём, на что способны? Оттого, что правительство безразлично к нам и занято лишь ложью во всём. Тогда это самое худшее правительство в мире, и его надо прогнать.
Знал ли вот… Медведев? Мог подумать, что он такое сотворит? Наверное, он и меня не знал. И сам я себя не знаю. Сколько уже раз мог выпрыгнуть из кабины на парашюте, и всё. А я и не подумал о таком.
Нет, все мы ещё плохо знаем и себя, и друг друга.
Так что же мы за люди такие? Сложно надо смотреть на жизнь или просто? Ведь всё, что мы ни делаем, всё это, даже не задумываясь, мы примериваем к людям: как они оценят, как к этому отнесутся? Каждому человеку нужна похвала, признание другими его работы или таланта. Стоит убрать из его жизни остальных людей – нет их, он - остался один на Земле! - и человеку станет всё безразлично, кроме еды. Не для кого стараться – строить дворец, писать картину, сочинять стихи. Он потеряет интерес даже к собственной персоне: утратит стремление быть красивым, остроумным, любимым. Его… некому оценивать! И потому всё ему безразлично. А у нас правительство такое потому, что народу не разрешено его оценивать.
Без людей - человек ничто, животное. Значит, живёт он и делает всё - в первую очередь не для себя, а для своей любимой, для людей, чтобы заслужить их одобрение или зависть, восхищение. В этом главный смысл его жизни. Стало быть, правительство живёт бессмысленной жизнью? Только ради своих личных привилегий?
Что?! Смысл жизни?!
Алексею показалось, что он нашёл, наконец, что-то очень важное для себя - начал выбираться из лабиринта своих неразрешимых вопросов на свет. Ну, конечно же! Смысл жизни каждого человека - в жизни для людей. Просто ведь, как луковица! Нужно жить для людей, и всё. Жить для людей и вместе с ними. Господи, как просто! "Поживи ты для людей, поживут и они для тебя", это же народ придумал, а народ - накопитель и хранитель мудрости. Знаменитая "загадочность" славянской души заключается, видимо, тоже в простой разгадке. Тысячу лет мы стремились всё делать и жить сообща - не для себя только, а для общины и для себя. На этом воспитывался и создавался наш национальный психический склад: тяга к коллективизму, самопожертвованию ради народного благополучия. Европеец – всегда больше индивидуалист, чем мы. Поэтому у нас и власть всегда была коллективной - либо совет старейшин, как в древности, либо общинный совет. Наверное, поэтому у нас не могло быть президентства, как во Франции. А был и при царе Государственный совет, который решал всё. В общем, славяне - это не только самый крупный запас слов в мире от одного корня, но и особый дух коллективизма. Когда славянин чувствует, что его ценят люди, что он им нужен, это и есть для него Счастье. А смысл жизни - обретение счастья. Вот наша философия. Нет никакого смысла только в смерти. Смерть - это износ живой материи, роковая неизбежность, с которой люди никогда не смогут, вероятно, примириться. Но человек рождается, чтобы быть счастливым, и пока он жив, он может быть счастливым. Там, где счастья нет, там всегда - затхлость. А затхлость - это всякий застой, всё то, в чём нет движения. КПСС - главный тлетворный источник в настоящее время, мешающий народу нормально жить.
Но ведь бывает - просто покой, возразил сам себе. И тут же не согласился: долгий покой - тоже затхлость. Не зря же высший образ покоя - что? Могила. А у людей есть ещё радость своего продления в детях и учениках. Продолжая себя, человечество остаётся бессмертным.
Алексей с радостью повторил про себя пришедшую на ум мысль: "Даже эгоист без людей не сможет уже быть эгоистом!" И вдруг изумился: "Выходит, эгоизм порождает общество? Но - хорошего человека присутствие других людей поощряет делать всем добро, а плохого - жить за их счёт, чтобы им же доказать потом своё превосходство над ними. Не будь рядом людей, ему это и в голову не пришло бы! Значит, сам по себе человек не может быть эгоистом? Вне общества - он лев, волк, олень, но не злонамеренный угнетатель".
После такой утешительной мысли пришло облегчение: "Несовершенно само общество с его дурными примерами роскошной, пресыщенной жизни за счёт других. Особенно преступно общество там, где ещё умирают от голода дети". Алексей стал издеваться над собой: "До определения сущности эксплуатации своим умом дошёл! Поздновато, правда, но дошёл. Изобрёл колесо…" Он уже не мог остановиться: "Усвоил великую истину: дважды 2 - 4! Ай, голова! Отколе, умная, бредёшь ты?.." Однако, продолжая думать о том, как люди должны жить, он почувствовал, что добрался и до основных лозунгов христианства. И оставил свой сарказм, искренне воскликнув про себя: "Так - что, выходит, нужно усовершенствовать общество? А чтобы усовершенствовать общество, путь один: каждый должен усовершенствовать сначала себя. Не укради, не убий, не возжелай того, что не твоё. И жить в обществе по принципу разумного эгоизма: всё - для меня, но и для остальных - тоже! И если человек живёт не только для себя, ждёт оценки людей, их одобрения (а одобряют нормальные люди не зло) - так сейте же, люди, добро! Сейте вокруг себя добро, это и будет жизнь со смыслом".
Что ж, получалось недурно, хотя и азбука. Значит, всё правильно, и надо лишь, чтобы эту азбуку прививали всем и толково вкладывали в голову от рождения. В этом тоже большой смысл и первый принцип воспитания настоящего человека. Этим занимаются во всём мире священники, проповедующие доброту. А у нас? У нас - люди брошены партией власти и насилия в цинизм и атеизм. Что прорастёт из такого посева?.. Неверие и в добро.
Утомившись, Алексей некоторое время лежал без мыслей.
"А инстинкт самосохранения? - ужалило новое "открытие". - Тот же эгоизм… Как с этим быть?"
"Нет, люди - если они люди, а не просто животные - побеждают в себе инстинкты. Примером тому - Медведев. А в войну таких медведевых было, как грибов после дождя".
Опять это была азбука. Но она толкнула его к новым противоречиям: "Выходит, общественные беды должны совершенствовать людей массовым порядком? И тогда, чтобы общество усовершенствовалось через общие страдания полностью, ему просто необходимы неисчислимые беды? Чушь какая-то. В войну от непрекращающихся бедствий люди доходили в тылу до людоедства. Выходит, опять противоречие? Вне общества - человек не эгоистичен и ему нравственно совершенствоваться не в чем. А как только на заре человечества появилось первобытное общество, сразу же проявился и людской эгоизм. Чтобы избавиться от него, надо либо избавляться от общества, что невозможно, либо совершенствовать себя каждому в отдельности. А так как всеобщее совершенствование невозможно, то что же нам тогда остаётся?"
И опять явилась ему спасительная мысль: "Но если устранить голод и войны на земле, то добрых и самоусовершенствованных будет всё больше и больше? А это - уже залог победы добра над злом".
И снова это показалось азбукой - слишком уж просто всё. Но Алексей обрадовался: "А может быть, этой азбуки-то многие как раз и не понимают, считая её азбукой? Чего, мол, там вникать? Дважды 2 - 4. Смешно…"
Полежав немного, он продолжал рассуждать: "Общество, в котором люди вынуждены жить только для себя, чтобы прокормиться, как-то просуществовать, не думая о других, есть общество, убивающее интерес к работе, убивающее в человеке его таланты и убивающее в человеке самого Человека. Если работа - лишь источник существования, как у нас, то человек, выполняющий её, перестаёт быть равноправным гражданином и делается завистливым, злым и жестоким. Нет, люди должны стремиться к доброму обществу, а не к обществу жестоких и злых людей, вымещающих своё зло на себе подобных. А Ленин и Сталин создали страну негодяев. Вот что получилось из их цинизма и лжи.
Что ещё? Жизнь - у каждого человека трудна и тяжела. Выходит, её надо украшать, пока мы живы, маленькими радостями: музыкой, песнями, красивыми и удобными квартирами, вкусной едой. В этом тоже важный смысл нашего бытия. Чтобы понаслаждаться при жизни, нужны не только еда и одежда, но и различные виды искусства, коль уж нам суждено умереть".
Вспомнив о длине жизни комара, Алексей опять стал думать о Медведеве. Отстегнул часы, положил их перед собой на животе и попробовал представить себе, что бомбу несёт он сам. Хотелось узнать: о чём можно успеть подумать за 45 секунд? Кончив эксперимент, отвёл взгляд от секундомера и понял: подумать можно о том, как донести бомбу, куда её бросить, если ты не трус. Или же - о себе, и тогда спасать свою шкуру. Упрощённо мир, видимо, так и взрослеет: люди сами делают свой выбор в ответственные моменты жизни. И тогда либо все деревья - дрова, либо - живи для людей. Кому, что больше подходит.
И ещё один момент понял Алексей. Чтобы помудреть, не обязательно жить долго. Просто надо почаще задумываться о смысле всего. Потому что идеи - заменяли людям еду: сколько раз люди были полуголодными, но счастливыми от понимания цели своей жизни. Но никогда ещё еда не заменяла людям идей и счастья.
28
Осенью полк Лосева начал переходить на реактивную технику. Лётчики один за другим вылетали на новом бомбардировщике самостоятельно. Вылетел и Русанов, выезжая для этого в Азербайджан на большой аэродром с мощной бетонированной полосой. А вот его товарищи по училищу Гринченко и Ткачёв вылететь не смогли. Специальная комиссия списала их с лётной работы и направила служить в наземные пункты наведения.
Не собирался оставаться больше в Кодах и полк Лосева - маленький кодинский грунтовой аэродром не годился для больших и тяжёлых самолётов. Значит, кончилась первая послевоенная полоса жизни для авиадивизии Пушкарёва - полки опять готовились к перебазировке. И Русанов, глядя по утрам на голубую надпись на каменной стене склада, грустил: не заберёшь с собой!..
Через месяц весть об отъезде подтвердилась – надо было прощаться не только с надписью, оставленной любимой женщиной, но и с однополчанами. Всё это пришлось Русанову узнать от командира полка, который вызвал Алексея к себе в штаб.
- Старший лейтенант Русанов по вашему приказанию прибыл! - доложил он, входя в кабинет к Лосеву.
- Здравствуй, Алексей Иваныч! - Командир полка подошёл к Русанову, пожал руку. - У меня новость для тебя: появилась возможность выдвинуть на должность командира звена. Лётчик ты теперь опытный, такие на севере и нужны.
- Как - на севере? - удивился Русанов. - Мы же перебазируемся не туда.
- Пришла разнарядка: выделить двух командиров звеньев и несколько техников, штурманов в новую авиадивизию, которая формируется на Кольском полуострове в условиях заполярья. Вот я и подумал: сколько же тебе в рядовых ходить? – Лосев развёл руками. - И хотя жаль мне тебя отпускать, но… ведь таким, как ты, нельзя и засиживаться.
- А кто второй? - спросил Русанов упавшим голосом.
- Поедет ещё командир звена Кузнецов. Да ты не огорчайся так, товарищей себе и там найдёшь. А тут… - Лосев уставился своими серьёзными точечками прямо в глаза и понизил голос: - за тобой настоящая охота пошла. Догадываешься?..
Алексей побледнел.
- Догадываюсь, товарищ полковник.
- Вот и уезжай побыстрее, раз догадываешься. Да и на новом месте держись подальше от всяких охотников и собак с длинными ушами. Понял?
- Понял. Спасибо, товарищ командир!
- Не за что. Бережёного, говорят, и Бог бережёт. А север, поверь мне - отличная закалка для лётчика. Северный лётчик и лётчик наших широт - это не одно и то же. Да и люди на севере - почему-то намного порядочнее.
- Когда прикажете рассчитываться?
- Будет лучше, если сделаешь это сегодня. – Последовала "печать" в воздухе. - А то… всё может быть. Чтобы не жалеть потом.
- Я не использовал до конца отпуск за этот год, - сказал Русанов. - Можно будет мне задержаться в Москве?
- Да, можно. Передай начстрою, чтобы выписал тебе и недобранные дни отпуска. Правильно: догуливай в Москве. В новую часть тебе - к 17 ноября, стало быть. А там - не разгуляешься: некуда, кроме кабака. Ты бы женился лучше, Алексей, а то плохо тебе там будет одному.
- Присмотрюсь сначала: нет ли охотников?..
Лосев вздохнул:
- Тоже правильно. - И вдруг тихо взорвался: - Вот жизнь, .. твою мать!..
- Разрешите идти оформляться, товарищ полковник?
- Давай обниму тебя, и ступай… - Лосев подошёл к высокому лётчику, неловко обнял его, похлопал по спине и отвернулся к окну. Уже оттуда проговорил сдавленным голосом: - Желаю тебе удачи, парень!..
Несмотря на осень, всю ночь бушевала гроза. То и дело вспыхивали золотые ножницы молний и кроили чёрное небо яркими мгновенными зигзагами. По крыше, словно стеклянные шарики, гулко сыпал напористый шквалистый дождь. Русанов и Ракитин, только что вернувшиеся из Тбилиси, где Алексей отправлял багаж малой скоростью до станции Кандалакша, теперь сидели в своей комнате и грелись горячим чаем. Других горячительных напитков на столе не было - Ракитину утром на полёты - поэтому прощались без выпивки, и разговор поначалу как-то не клеился.
- А почему ты отправил багаж не до станции назначения? - спросил Ракитин. - Как её там?..
- Африканда, - ответил Русанов. - Там, мне сказали, товарные поезда не останавливаются. Пассажирские - и то на одну минуту всего.
- Значит, дыра ещё похуже нашей Коды, - сказал Ракитин, вздыхая. - И почему это военные аэродромы вечно строят где-нибудь у чёрта на куличках?!.
- Хорошо, что я всю свою библиотеку отправил туда багажом. Хоть с ума не сойду на первых порах. Я смотрел по карте - это за полярным кругом.
- Да, весёлого мало. Жениться надо было.
Русанов усмехнулся:
- Лосев тоже советовал. Да сам знаешь, всё не получалось как-то. Наверное, я невезучий всё-таки. Как началось с неудачи ещё в училище, так и тянется до сих пор.
Коснувшись училища, они начали вспоминать курсантские годы, знакомых. Потом замолчали - невесёлое дело расставание. А тут ещё дождь этот… Да и Ракитин не мог утром поехать в город на проводы: Лосев придумал поддерживать навык лётчикам полётами на легкомоторном "кукурузнике", пока не перебазируются на новый аэродром. Ну, а коли полёты, тут уж ни вина, ни проводов: у Лосева что припечатано, того не отменить ничем, разве что только войной или землетрясением.
Русанов сидел и думал о Нине. Последнее время почти и не вспоминал о ней. Наверное, она была права, оставив его. Не умел он жить на этом свете складно. Видно, и впрямь было в нём что-то от неудачников. Вечно какие-то опасные мысли, ненужные разговоры – люди таких сторонятся или предают. Вот и она… Ей – нужен покой, жизнь отлаженная, твёрдая, как взлётная бетонированная полоса.
"А может, я отщепенец по натуре и так и не приживусь нигде? Эх, встретить бы ту девчонку из Куйбышева! Вот она поехала бы за мной, куда угодно. Об Оле и думать теперь нечего - всё. Даже её надписи больше не увижу".
Утром он в последний раз зашёл на почту. Было письмо. Вот уж чего не ожидал, так это письма от матери Нины. Александра Георгиевна сообщала, что Нина закончила университет и уехала по назначению куда-то за Алма-Ату, в казахский аул в степи - преподавать русский язык. Уехала туда одна, мать Нины это подчёркивала, написала её почтовый адрес. Он подумал: значит, Нина замуж так и не вышла; мирная ничья. Что же, в какой-то степени его это устраивало - всё-таки не обидно. Но обидно, видимо, для матери Нины: как это так, вместо комфорта - полный дискомфорт! Тут уж лучше хоть за лётчика отдать дочь, чем одной ей испытывать свою судьбу в таком захолустье. Вот и вся причина письма. Захолустный авиагарнизон - лучше захолустного аула. К тому же не исключены варианты с перспективами: поступление военного мужа в академию, рост по службе, переезд из захолустья в какой-нибудь центр, да мало ли ещё чего случается в судьбах офицеров - может и генералом стать! Разве исключено?..
На крышу духана сел голубь и гордо уложил на спине крылья - отстранствовался в небе. А вот Алексею ещё странствовать. Что ждёт впереди, кто - неизвестно: судьба не открывает своих тайн заранее. Тогда и жить было бы страшно, подумал он, направляясь к духану налегке - чемоданы были уже в камере хранения, багаж отправлен, вольный казак!
Кое-кто был от полётов свободен, подошли тоже к духану - попрощаться, как обещали. Алексей прощался с каждым не торопясь, по обычаю, хотя особых друзей, таких, как Одинцов или Михайлов, уже не было. Расцеловался и со знакомыми грузинами, с дочерью штабного майора, которая 3 года опускала глаза при встречах с ним. Она уже выросла, славная девушка, но замуж не вышла пока. Откуда-то вот узнала о его отъезде. Он удивился этому и поцеловал её тоже, при всех. А она заплакала. Вот это уже нехорошо. Ему и без того невесело, а теперь и вовсе. Ну, да ничего, ребят в полку много, полюбит ещё.
Когда уже направились все в духан, чтобы выпить "на посошок", может, не встретятся больше никогда, прибежал с аэродрома запыхавшийся Ракитин – отпустил всё же Лосев. Он отпустил, а у Русанова - неприязнь: мог бы отпустить и на весь день, не велик грех, если один раз не полетает человек. Но Лосев - это Лосев. Да и в конце концов, он же и человек неплохой - спасает его! И обида отступила - ладно, Бог с ним: каждый по-своему прав.
В духане к Алексею неожиданно протиснулся Лодочкин - протянул руку:
- Прости, Лёша, если что было не так!..
Алексей с удивлением смотрит в невесёлые пустые глаза своего бывшего штурмана и безжалостно произносит:
- А ты - скажи не мне… а всем… что` именно… было не так? Тогда и протягивай руку.
Лодочкин сжался, поморгал и, горбясь, пошёл из духана прочь. Никто почему-то и внимания не обратил на промелькнувший эпизод, а у Алексея пропало настроение. Не хотелось больше ни пить, ни прощаться, и он, потолкавшись в духане ещё минут 5, вышел на улицу. За ним пошли и все провожавшие, стали ловить попутную машину. Наконец, один грузовичок остановился, но в кабине места не было, и Алексей полез в кузов.
Из кузова он оглядывает в последний раз машущих ему друзей, пытается улыбнуться девчонке, у которой остановились померкнувшие глаза, а в следующую минуту, когда машина тронулась и проехала мимо надписи на каменной стене склада: "Навечно люблю тебя. Прощай", у него у самого остановились глаза и горячим комом перехватило горло. Взглянув в последний раз на горы, село, он сдавленно крикнул в душе: "Прощай, Оленька, любовь моя! Больше не увижу ни тебя, ни твоих слов незабываемых!" На глаза что-то наползло, в носу защипало - наверное, ударил по глазам голубой ветер, когда выскочили за село, как будто прилетел с прощальным приветом.
Навстречу неслась только серая лента шоссе и телеграфные столбы, столбы, которые будут теперь мелькать и мелькать в жизни, пока судьба не остановит движение где-нибудь на последнем километре. Где он? Кто ж это знает… В кузове - только Алексей, да встречный ветер. Он заглядывает ему опять в глаза, гладит по щекам - утешает. Он тоже останется здесь, он - местный. Не грусти, парень, шепчет он в уши, упруго обдувая голову, такое уж твоё дело - военное. Да и всё ещё впереди!..
Не хочется думать о Лодочкине, но Алексей думает. Кто-то сказал, что Лодочкин не захотел жениться на тбилисской бабе и тоже скоро уедет, но - в "гражданку". Будто бы Тур зовёт его к себе на партийную работу. Нужно же! "Вареник" пристроился где-то в райкоме партии заведующим отделом!
Алексей отворачивается от ветра, закуривает и слушает, как натужно воет мотор. "Ничего, там тоже есть умные люди - раскусят обоих. Ишь, ягнёнок какой! "Если что было не так!" Да всё было не так. С этого и начинал бы, если уж хотел покаяться. А то и тут хотел и рыбку съесть, и на ... сесть!"
В городе Алексей вылез из машины недалеко от вокзала, примостился на одинокой, как он сам, скамье и опять долго курил. Вскрикивали поезда - звали в дорогу. А сердце тревожно сжималось, сжималось. Значит, всё-таки оставило что-то здесь - какой-то свой кусочек, плачущий по Закавказью. Он приподнял голову и, не видя, смотрел на прохожих. А потом стал различать. Прошёл старик, опираясь на палку. Его обогнал мужчина в габардиновом плаще - тучный, преуспевающий. "Начальник", - подумал Алексей. И увидел женщину - горделивую, белокурую.
Запомнились полные губы, тронутые лукавой улыбкой, высокая грудь под плащом, крепкие ноги. И сердце опять забилось ровно, хорошо, и хотелось жить, идти вперёд. Живут люди, живут! И что бы там ни было - горе ли, беда, всё равно на свете будет ещё любовь, улыбки, добрые глаза. Есть солнечные девчонки и желанные женщины. Пусть не наши, чужие, но и ради них мы живём тоже, и этого никуда не деть, не скрыть. Жизнь продолжается, и да осилит её идущий!
- Вах, какие глаза, какое лицо! - воскликнула, останавливаясь перед ним, седая грузинка. - Покажи руку, молодой, интересный… - продолжала она с сильным кавказским акцентом.
- Зачем?
- Хачу посмотрет линии тваей жизни.
- А зачем?
- Вот заладил, панимаешь! Пакажи, гаварю. Расскажу тебе, что тебя ждёт, что било. Скажи, как тибя завут?
- Ну, Алексеем…
- Давай знакомиться. Я - знаменитая гадалка Рузана. Слихал пра такую, нет? Весь Кавказ знаит! 70 лет мне.
- Нет, не приходилось. Цыганка, что ли?
- Какая тебе разница, дарагой: грузинка я, цыганка? Давай руку…
Он протянул ей 3 рубля и сказал:
- А гадать - не надо.
- Пачиму? - удивилась она.
- Знаменитые гадалки - на улицах не гадают. Да и не верю я…
- А ва что ти вэришь? - Рузана вернула деньги, села рядом. - Ни вазражаишь?..
- Пожалуйста. А вы сами-то: верите в то, что людям рассказываете?
- Биваит, верю.
- Это когда же?
- Кагда вижю, что чилавек хароши и нуждаица в утешении. Тагда я знаю, шьто ему нада сказат.
- А что вы сказали бы мне, если бы я согласился?
- Правду, - серьёзно ответила она.
- Значит, по-вашему, я - тоже хороший человек! - Алексей улыбнулся.
- С такой улибкой - плахих людей не биваит! – искренне восхитилась старуха, похожая своей сухощавой величественностью на графиню из грузинских кинофильмов.
- Спасибо… - смущённо пробормотал Алексей.
Гадалка улыбнулась тоже:
- Не мне гавари спасиба, мне - не за что. Благадари Бога, которий за тибя заступаица.
- Откуда вы знаете, что заступается?
- Значит, знаю, если гаварю. - Продолжая улыбаться, гадалка добавила: - Женщины - тебя тожи любят. Но тибе, пахоже, ни визёт с ними.
- Вот тут - вы угадали! - вздохнул Русанов и достал опять папиросы.
- Угасти, синок, и меня! - попросила старуха, разглядывая его лицо.
Алексей угостил, закурил и сам. Спросил:
- Может, возьмёте всё-таки деньги? На папиросы…
- Спасиба, ни заработанних - ни биру. А вот пару папирос на дарогу - ни аткажусь, если…
- Пожалуйста, ради Бога!.. - Алексей достал из кармана пачку. - Берите, сколько хотите!..
Взяв 2 папиросы, старуха произнесла:
- Бог, похоже, избрал тибя для какова-та добрава дела. Люди - что-та узнают от тибя и будут тибе за ета благадарни. - Лицо гадалки было серьёзно, но тут же потеплело. - Теперь я поняла, за что тебя любят женщины: чистие глаза и улибка харошая. Била би маладой, влюбилась би в твою улибку. А жить ти – должин ещё многа. Такая линия жизни, вижю, у тибя на руке. Не загуби себя толька сам!..
- А как это вы можете видеть? - спросил Алексей.
- Етава ти всё равно ни паймёшь. Ви типерь все, маладие, ни верите ни ва что.
- А в добро и справедливость - можно сейчас верить? - вырвалось у него.
- А тибе хочица? - Что-то обдумывая, старуха вновь стала серьёзной.
- Очень!.. Всё время об этом думаю.
- Ну, тагда верь. Только на етом всё и держица для тех, кто верит. Жилаю тибе ни разочароваца, маладой, симпатичный! Пращай…
- Подождите! - Он достал кошелёк.
- Не надо, дарагой. - Гадалка отвела его руку. - Самой била приятна встретит такова чилавека. Интересна, чем ета ти так удивишь всех?.. - Она взглянула на него внимательно, изучающе, словно подвела какой-то мысленный итог. Светло улыбнулась и пошла от него лёгкой походкой пожилых горных грузинок, которые до старости не горбятся и не теряют осанки.
Заинтересованно и грустно посмотрев на неё, он поднялся и пошёл. Людская река текла, и он тёк в ней, вместе с ней, и опять чувствовал в себе силу. На вокзале, когда уже стемнело и началась посадка в вагоны, его кто-то окликнул:
- Русанов! Алексей!..
Он обернулся и увидел, к нему бежит какой-то капитан. Стал всматриваться, и узнал: Мокроусов! Оказывается, приехал встречать свою бывшую жену, которую выгнал от себя грузин-агроном: "Какая это жена! Лезет во всё, вмешивается, а харчо сварить - не умеет. Все соседи смеются". Жена уехала к своей матери в Ростов. Теперь вот возвращается, рассказывал артиллерист от радости охотно и подробно. Весело заключил:
- В общем, я ей написал, что прощаю всё, она и возвращается - вот какое дело!
Алексей рад за капитана, поздравляет, а кончив трясти его руку, спрашивает:
- Ну, так что, брак - это всё-таки договор?
- Какой договор? - не понимает капитан.
- О совместном быте, воспитании детей.
И опять капитан не помнил и не понимал. Алексею стало не интересно - чужие, далёкие. Но договорил:
- Выходит, говорю, слова "муж" и "жена" - не обязательно означают любовь?
- А что же тогда?
- Ну - сумму каких-то обязательств друг перед другом. А любовь, насколько мне известно, в обязательствах не нуждается.
- Это почему же?..
- Любовь живёт, наверное, по другим законам.
- Ты, Алексей, сегодня - что-то не то… Больше по учёному. Забыл, что ли? Я же люблю её, стерву-то свою!
- Ладно, Семён Пантелеич, извините, может, и забыл. Мне садиться надо - вон мой вагон… Север меня ждёт! Всего вам хорошего…
Капитан жмёт руку, хмурится и, чем-то недовольный, разочарованно отходит. Разочарован и Алексей: "Хоть бы спросил: куда, мол, почему? Не нужно ему это, собой занят". Глупо улыбаясь, он машет капитану на прощанье рукой. "Ладно, Бог с ним. Все заняты собой…"
Через 2 дня капитан-артиллерист для Алексея уже в прошлом, как и Кавказ, который остался далеко позади. Такова жизнь. За окнами по`езда уже русские поля потянулись, деревушки, и опять поля. Валил снег. До самого горизонта, будто белая марлевая занавесь, колыхались снежинки - лёгкие, крупные, сплошная круговерть. В этом бескрайнем кружении разворачивали свои чёрные плечи телеграфные столбы, блестевшие фарфоровыми чашечками, как звёздами на погонах, поворачивались и растворялись рощи, карусельно отступали оставшиеся позади поля. И вдруг по белому полю – трактор с чёрной "молнией-застёжкой" позади: расстегнул землю своим плугом и прёт борозду. Почему так поздно, зачем - не понять. Россия! Когда тут, и кто понимал что-нибудь? Земля эта - для исполнения приказов, а не для смысла.
Глядя в бескрайние белые просторы, Алексей думал: "Не усложняй простого, и не упрощай сложностей. Сложное - это то, что внутри нас. А простое - это Родина, благо народа. Вещи эти крупные, и двух мнений тут не должно быть. Родину - нужно защищать не только от врагов, но и от своих грабителей, а народу - облегчать жизнь. Всё простое - в крупном. Крупное - заметнее, потому и проще. В малом - всегда сложное и хрупкое. Вот я и сам похож теперь, наверное, на малую снежинку, затерявшуюся в круговерти жизни".
Продолжение: