— Беспутная!
Слово, произнесённое нарочито громко одной из собравшихся у магазина деревенских кумушек, было, словно плевок в спину, который Марина почти ощутила физически. Она даже замерла, буквально на секунду, но тут же опомнилась и пошла дальше, прибавив шаг.
— Позор какой, видела бы Наталья, что её доченька вытворяет, — поддержала разговор другая женщина ещё громче, видимо, чтобы сказанное уж точно достигло ушей адресата.
Марина ускорилась ещё, потом почти побежала. Нужно было непременно успеть. Добежать до дому, пока получается сдерживать слёзы. И лишь захлопнув за собой дверь и упав на старый, потёртый диванчик прямо в прихожей, женщина отчаянно разрыдалась.
"Дура! Дура ненормальная! — мысленно ругала она сама себя. — Идиотка доверчивая!"
Хотя в чём её вина? Чем заслужила Марина такое осуждение односельчан? Тем, что жить хотела, любить хотела? О семье мечтала, о муже, о детях?! Или тому, кому хорошо за тридцать, всё это не положено? Так разве виновата она, что пятнадцать лет за больной лежачей мамой ухаживала? Все силы отдавала, ни минутки свободной не было! И как результат, ни семьи, ни профессии. Спасибо дядьке Ивану, начальнику овощебазы, пристроил на склад, гнильё перебирать. Сырость, конечно, мрак, вонь, да и заработок невелик. Но Марина и тем довольна была, худо-бедно жить можно. Только ведь жизнь, это не один хлеб на столе, даже если он с маслом.
Пока Маринка за мамой ухаживала, о личной жизни почти не думала, времени на это не было. А потом одна осталась. Тут и поняла вдруг – годы-то уходят. Тридцать три, это вам не абы сколько, ещё годков пять и "родилка" в негодность придёт. А ребёночка очень хочется, даже снится порой, будто нянчит младенца. И чтоб отец у маленького был, тоже желательно, а то ведь мается душа без ласки. Да и тело, что говорить, равно всё истомилось.
Только вот где сыскать суженого в таких-то летах? В деревне ведь как: те, кто мало-мало по возрасту подходят, давно при месте, и жён имеют, и детей не по одному. Есть правда среди них и такие, что не прочь были бы приласкать-утешить, девка-то справная, внешностью не обижена. Что уж скрывать, намекали некоторые недвусмысленно, а кто и вовсе напрямую непристойные предложения делал. Однако Марина даже мысли подобной допустить не могла. И не потому, что осуждения или гнева законной супруги опасалась, хотя и это тоже не последнюю роль играло. Но больше потому, что воспитана так была, чужое брать – грех смертный. И в голове прочно сидело убеждение, что на чужом горе счастью не бывать.
Так бы и жить Маринке до конца дней своих вековухой, но судьба вдруг совершенно неожиданно решила подарок подкинуть.
Александр был в составе бригады, что заготавливала лес для своего колхоза в окрестностях их посёлка. Марине он сразу приглянулся, открытый, улыбчивый, глаза добрые. Да и кольца обручального на пальце не было, это она тоже вмиг приметила. Потому наверное и согласилась с лёгкостью взять на постой, когда об этом дядька Иван попросил. А там уж само как-то закрутилось.
Это было настоящее счастье. Долгожданное, выстраданное, ненароком обрётенное. И неважно, что не в законном браке, придёт срок, всё будет. Не хуже, чем у других: семья крепкая, дети. Двое. Или даже трое, два парня и девочка. Но это потом, когда бригада Саши работу закончит, а пока хоть так. Зато сколько ночей жарких Маринка познала, сколько слов ласковых услышала от любимого. И сама с готовностью отдавала всю нерастраченную свою нежность. Это был самый сладкий месяц из всей её непростой, унылой жизни.
Их последняя, перед отъездом Александра, ночь была особенно жаркой. И очень короткой, несмотря на то, что Марина так и не уснула до рассвета. Смотрела на спящего суженого, подперев кулаком щёку, и не могла насмотреться. И отчего-то такая грусть-тоска навалилась, что сердце сжималось и дыхание перехватывало.
— Не печалься, звёздочка, — прощаясь, Сашка с такой силой прижал её к груди, что косточки хрустнули. — Я быстро-быстро всё решу и приеду. Недельки через две максимум, обещаю. Веришь?
Маринка кивнула. Конечно она верит, как не верить. Эти глаза не могут обманывать, от них такое тепло исходит, словно в солнечных лучах купаешься. Да и сам Сашенька для неё будто солнце долгожданное.
И начались дни ожидания. Минула одна неделя, потянулась другая. Саши всё не было, как и не было от него никакой весточки. Беспокойство начинало понемногу, исподволь, точить, но Марина упорно продолжала ждать. И дождалась, правда совсем не того, кого ожидала.
Кладовщица Анна Мироновна, строгая, даже скорее суровая, мужиковатая тётка лет пятидесяти, появилась в овощном подвале, когда до конца рабочего дня оставалось ещё часа полтора. Посмотрела на Марину с сочувствием, что ей было совершенно несвойственно, и буркнула:
— Хватит уже на сегодня. Иди, там до тебя гости.
Маринка вначале озадачилась, какие могут быть гости, у неё и родственников-то нет. Но через секунду оживилась, решив, что приехал наконец её Саша, и понеслась, сломя голову, вверх по ступеням.
Выскочила, начала озираться, щурясь от солнечного света, и тут на неё нежданно-негаданно обрушился поток брани.
— От, от она! — сходу завопила худосочная женщина лет сорока. — Гадина! Дрянь! Разлучница проклятая! Мужа из семьи уводить! Детей отца родного лишать!
Сыпя проклятиями, скандалистка пыталась вцепиться Маринке в волосы и это ей наверняка удалось бы, не будь рядом другой женщины, которой, хоть и с трудом, удавалось сдерживать подругу.
— Галка, хватит, прекрати, — уговаривала та, другая. — Можно же поговорить просто.
— Поговорить?! — громко возмущалась первая. — С кем, с этой?! Да как с ней, дрянью такой, разговаривать-то?! Повыдергать, к чертям собачьим, волосья, и все дела! Будет впредь знать, как чужих мужей совращать!
— Да каких мужей? — смогла наконец задать вопрос ничего не понимающая Марина, отойдя на безопасное расстояние. — О ком вообще разговор?
— О ком?! — взвизгнула Галка. — А ты будто не знаешь, о ком! О муже моем, Сашеньке! У-у-у, мерзавка! — и вдруг поникла, уселась на деревянный ящик и заголосила, обхватив руками голову. — Ой беда бедовая, горюшко-то какое! Двоих дитёв ро́дного папки лишить, ни стыда, ни совести!
Вмиг для Марины словно солнце померкло и мир перевернулся. А внутри будто разорвалось что-то, лопнуло, и образовалась пустота, огромная и холодная. И не хотелось больше ничего, просто абсолютно. Ни спрашивать, ни слушать дальше причитания Галины, развернулась и пошла на ватных ногах в сторону дома.
Ох и наревелась тогда Маринка. Весь вечер и всю ночь ревела, так было обидно, так жалко себя. Перед самым рассветом только и удалось уснуть.
А через два часа –подъём. Умылась холодной водой, посмотрела на себя в зеркало.
"Стыд-то какой,"— поморщилась, вспомнив вчерашнюю свару.
Теперь в деревне каждая собака знает, что она с женатым связалась. И поди, доказывай, что ни сном, ни духом о семейном положении Александа. Хотя и плюс в скандале, произошедшем накануне, тоже есть — суженого теперь можно не ждать, жить как жила. А люди... Что ж, поговорят, да забудут. Забыть бы ещё всё самой.
Только разве такое враз из головы выбросишь? Хотя может и вышло бы со временем, если б не появился снова на горизонте Сашка. И не просто на горизонте, а прямо в доме. Ворвался, словно вихрь, сгрёб в охапку и ну осыпать лицо поцелуями. А сам говорит, говорит, объясняет что-то. Маринка и слушала-то вполуха, но смысл уловила. Что вроде как не жена ему вовсе Галина, сожительница, да и то дело прошлое. И что дети у них не общие. Да и как дети, мужики: одному парню девятнадцать, другому семнадцать. И что теперь только рядом с ней, Маринкой, его настоящая жизнь. Другой быть не может. И ведь снова она поверила. А как по-другому-то? По-другому никак. Ведь любовь.
В этот раз, уезжая, пообещал Саша вернуться уже через пару дней. Документы в правлении забрать, ещё кое-какие дела закончить, и вернуться. Даже сумку с вещами забирать не стал. И всё на том, снова пропал, ни слуху, ни духу.
А через месяц поняла Марина, что ребёнка ждёт. И то ли радоваться, то ли плакать, неизвестно. Но всё же светлого в её положении больше было. Пусть и не совсем то, о чём мечталось, придётся малышу без отца расти, но ведь ребёнок... Как ни крути, а всё одно – счастье.
Когда живот округлился, стала Марина замечать косые взгляды односельчан. Потом и перешёптывания начались. Тихо, по-за углами, только слышно было, как Анна Мироновна, со свойственной ей резкостью, время от времени одёргивала столпившихся кумушек. Но были и такие, высоконравственные, что бросались резкими словами в открытую и чуть ли не пальцем тыкали. И "беспутная" – было самым мягким определением, которые Марине доводилось слышать.
* * *
В чём она виновата? Да ни в чём абсолютно. А уж сын (а что родится именно мальчик, Марина была уверена) и подавно ни перед кем не провинился.
И снова Маринка, как тогда, после визита Галины, вытерла слёзы, затем умылась, положила на живот руку. "Всё у нас с тобой, малыш, будет хорошо. Просто замечательно всё будет. Ты не беспокойся ни о чём. И я...я тоже больше ни слезинки не уроню. Обещаю."
И вроде как полегчало сразу. Подумаешь, пересуды людские, какая беда. Появится у баб новая тема, о Маринкином позоре враз забудут, в деревне, оно всегда так. Сейчас важнее о здоровье думать, своём и малыша. Витамины употреблять, воздухом дышать свежим.
Марина разобрала сумку с продуктами, намыла фруктов целую большую тарелку и вышла на крыльцо. Только усесться и полакомиться не успела.
В калитку, подталкиваемая в спину Анной Мироновной, буквально влетела, спотыкаясь, Егориха, первая в деревне сплетница и всезнайка.
— Здравствуй, Марина, — буркнула кладовщица. — Разговор к тебе есть, — и, повернувшись к Егорихе, скомандовала, — Давай, выкладывай!
Та замешкалась, но, получив очередной тычок в плечо, начала говорить.
— Я, Маринка, надысь в колхозе была, откуда Санька твой... Племянник у меня тама живёт.
— Ты по делу, по делу говори! — рявкнула раздражённо Мироновна.
— Так вот, безногий теперь твой Санька, — выпалила на одном дыхании рассказчица.
— Как? — Марина враз обмякла и без сил опустилась на ступеньку. — Как безногий?
— Вот же зараза такая, — Анна Мироновна с силой оттолкнула Егориху и присела рядом с Мариной. — То молчит, как в рот воды набрала, то мелет, что ни попадя. На месте у Александра ноги, Марина, на месте. Не ходят только, леси́ной пришибло. Галка, та ещё несколько месяцев назад в город умотала, пока мужик в больнице валялся. Чтоб, не дай бог, ухаживать не пришлось. Пацанов то помог поднять, теперь, неходячий, зачем нужен.
— Вот и я говорю, — подала голос стоящая в сторонке Егориха, — Кому калека нужен? Ярмо на всю жисть.
— Цыц, брехалка! — осадила резко Мироновна. — Твое дело – сторона, — повернулась к подскочившей с места Марине. — Куда? Куда собралась?! Охолонись покуда, вечер на дворе. Завтра машину выделю, тогда и поедешь.
* * *
Марина посмотрела на спящих мужа и полугодовалого Витюшку и улыбнулась. Такое тепло в душе разливалось каждый раз, когда она видела, как Саша заботится о сыне. А ведь не хотел тогда ехать. Упирался, злился даже. Говорил: "Тебе и без меня забот выше крыши теперь будет, ни к чему лишняя обуза".
Едва уволокла, против воли по-сути, откуда только сила взялась. И после...тоже Саша долго бирюком смотрел. Успокоился, только когда почувствовал, как Витюшка изнутри толкается. Вмиг переменился, повеселел, духом воспрял. И даже из роддома сам встречал, всё как положено, хоть и сидя в коляске.
Да и дальше Марине с ребёнком очень помогал, в отличие от большинства ходячих мужиков. Так что она через три месяца работать пошла, копейка-то, она никак не лишняя. И ведь справляется Саша, не хуже любой женщины. Потому что самый лучший в мире муж и отец. А что ноги не ходят – то не беда. Вон уже большим пальцем шевелить начал, глядишь, и пойдет к весне. А сил Маринке хватит. На всё. Потому что не может не хватить...ведь любовь.
