/продолжаем публикацию разбора событий февраля 17 историком К.М. Александровым. предыдущая часть тут/
..... Вечером 2 марта 1917 года Александр Гучков был убежден в спасительности отречения в пользу Цесаревича. По его словам, «облик маленького Алексея Николаевича был бы смягчающим обстоятельством при передаче власти». Позднее, в своих показаниях Чрезвычайной следственной комиссии Гучков подтвердил: «Комбинация малолетнего государя с регентом представляла для дальнейшего развития нашей политической жизни больше гарантий».
Марина Цветаева, спустя месяц после отречения, написала свое знаменитое стихотворение, выразив витавшие в воздухе чаяния так:
За Отрока — за Голубя — за Сына,
За царевича младого Алексия
Помолись, церковная Россия!
Очи ангельские вытри,
Вспомяни, как пал на плиты
Голубь углицкий — Димитрий.
Ласковая ты, Россия, матерь!
Ах, ужели у тебя не хватит
На него — любовной благодати?
Грех отцовский не карай на сыне.
Сохрани, крестьянская Россия,
Царскосельского ягненка — Алексия!
![Мари́на Ива́новна Цвета́ева (26 сентября [8 октября] 1892[5], Москва, Российская империя — 31 августа 1941, Елабуга, Татарская АССР, СССР) — русская поэтесса Серебряного века, прозаик, переводчица.](https://avatars.dzeninfra.ru/get-zen_doc/271828/pub_6875fa1cc3934121ffb6f74d_687600fee0a5d71baa9c3424/scale_1200)
Вопрос о том, на какую общественную поддержку в начале марта 1917 года мог рассчитывать юный Цесаревич, до сих пор малоизучен. Вполне вероятно, что не столько политический, сколько эмоциональный «план Гучкова», предполагавшего, что воцарение маленького — и невинного — Государя окажет умиротворяющее психологическое воздействие, мог быть осуществлен и принят крестьянско-солдатской массой.
Во всяком случае, стоило попытаться, особенно с учетом того фактора, что присяга Наследнику продолжала связывать армию.
Вечером 2-го марта Гучков откровенно заявил собеседникам, что провозглашение республики может вызвать усобицу — следовательно, требовалось сохранить обновленный монархический строй.
Выход из ситуации казался очевидным.
Поэтому новое решение императора Николая Александровича об отречении за сына в пользу брата Михаила произвело на собравшихся впечатление разорвавшейся бомбы.
Позднее генерал от инфантерии Николай Рузский рассказывал об этом Великому князю Андрею Владимировичу так:
«Все так были огорошены совершенно неожиданным решением Государя. Гучков и Шульгин переглянулись удивленно между собой, и Гучков ответил, что такого решения они не ожидали и просили разрешения обсудить вдвоем вопрос и перешли в соседнее столовое отделение».
Василий Шульгин, судя по официальной записи, заявил:
«В Думе это сумасшедший дом. Нам придется вступить в решительный бой с левыми элементами, а для этого нужна какая-нибудь почва».
Под «почвой» Василий Витальевич имел ввиду престол, занятый законным Наследником.
Теперь же ситуация изменилась.
Немедленно встал вопрос о правовой оценке Высочайшего решения — никто из участников драматического совещания не брался внятно сказать, мог ли Государь покушаться на права сына. Растерянный Рузский упрекнул думцев в том, что они приехали в Псков без юриста, специалиста по государственному праву. Шульгин резонно возразил генералу: никто и не мог предположить такого неожиданного поворота событий.
После некоторых колебаний и частных переговоров, Гучков и Шульгин приняли предложение Николая Александровича и согласились с новой формулировкой, резко менявшей всю политическую ситуацию в России.
Примерно в 23. 40. Государь подписал исправленный проект Манифеста, ранее присланный из Ставки, но время было указано более ранее: 15 часов. Документы о других назначениях датировались еще более ранним временем.
Государь, уверенный в истинности принципа «Сердце царево в руце Божией», подписал отречение за себя и за Алексея Николаевича, скорее всего, без
внутреннего конфликта.
Здесь мы сразу оговоримся: все современные новомодные «открытия» о том, что Государь на самом деле «не отрекался» 2 марта 1917 года, Манифест «подделан», подпись была сделана карандашом, — а потому недействительна, сам Манифест оказался недействителен без приложения Большой печати и т. п., автор считает шарлатанством, не имеющим отношения к исторической науке.
До сих пор нет официальных заявлений и результатов квалифицированных экспертиз, которые бы подтвердили еще одну паранаучную версию — о якобы имевшей место подделке большевиками рукописных дневников императора Николая II за февраль — март 1917 года. Многочисленные «Интернет-умствования» на эту тему не производят впечатления серьезных.
Вот знаменитые слова из царского дневника, сделанные при отъезде из Пскова ночью, в пятницу 3-го марта:
«Нужно мое отречение. Рузский передал этот разговор в ставку, а Алексеев всем главнокомандующим. К 2½ ч. пришли ответы от всех. Суть та, что во имя спасения России и удержания армии на фронте в спокойствии нужно решиться на этот шаг.
Я согласился.
Из ставки прислали проект манифеста.
Вечером из Петрограда прибыли Гучков и Шульгин, с кот[орыми] я переговорил и передал им подписанный и переделанный манифест. В час ночи уехал из Пскова с тяжелым чувством пережитого. Кругом измена и трусость и обман!»
Можно долго и страстно спорить о том, к кому именно относились горькие слова, написанные при отъезде из Пскова: «Кругом измена и трусость и обман!»
К думцам? Рузскому? Петроградской толпе?
Или — ко всем сразу?..
Однако мы можем с уверенностью сказать, к кому они не относились наверняка — к начальнику Штаба Верховного Главнокомандующего генералу от инфантерии Михаилу Алексееву.
И здесь дело не в идеализации Алексеева, а в том, что в следующей записи от 4 марта Государь сам назвал его добрым.
Теоретически можно предположить, что коварные и хитроумные большевики зачем-то вытащили старые листы из дневников Государя и заменили их новыми, с поддельными записями.
Но невозможно поверить, чтобы анонимные ленинцы от имени расстрелянного ими императора назвали добрым основателя Белого движения и добровольческой армии.
Из Пскова перенесемся в Могилёв.
В Ставке об отречении узнали почти сразу.
Вот как вспоминал об этом Генерального штаба полковник Борис Сергеевский, служивший тогда в чине подполковника штаб-офицером для делопроизводства и поручений при Управлении Генерал-квартирмейстера, и заведовавший службой связи.
«Перед полуночью на 3-е марта щелкнул зуб псковского аппарата и, после обычных “пп” и ”пд” [“прошу принимать”, “прошу давать”], стала выползать лента со словами:
“Его Императорскому Величеству угодно было подписать…”
Я сделал знак Кистеру [барон, дежурный офицер связи]. Последний бросился в приемную комнату, и оттуда в аппаратную комнату поспешили, в большом волнении и забыв даже привычную дисциплину, начальствующие лица. В узкой двери столкнулись, чуть-чуть не сбив друг друга с ног, Великий Князь Сергей Михайлович и генерал Лукомский… все они толпой окружили псковский аппарат и меня с дежурным чиновником.
Аппарат продолжал щелкать, и лента выползала все дальше:
“…подписать Указы Правительствующему Сенату: первый о бытии Председателем Совета Министров князю…Львову, второй — о бытии Верховным Главнокомандующим Великому Князю Николаю Николаевичу.
После сего Его Императорскому Величеству благоугодно было подписать Акт отречения от престола за Себя и за Сына и о передаче Престола Великому Князю Михаилу Александровичу…”
Среди шума голосов, вырвавшихся у окружавших меня лиц, я отчетливо слыша выкрики полного изумления: генерала Лукомского — “Михаилу?!” и Великого Князя Сергея Михайловича — “Как Михаилу?! Вот так штука!!!”
Аппарат отстукал еще несколько слов о том, что с подлинных актов снимаются копии, полный текст которых будет немедленно, по окончании переписки, передан в Ставку. Телеграфист спешно наклеил ленту на бланк и генерал Лукомский бегом понес её наверх генералу Алексееву».
Около часа ночи 3 марта из Пскова в Ставку пришли полные тексты двух указов Сенату и Акта отречения. В течение следующего часа Алексеев передал в Службу связи специальное оповещение для Главнокомандующих армиями всех фронтов.
Начальник Штаба направлял им полные копии трех документов с добавлением распоряжения об объявлении содержания присланных материалов войскам и населению на подчиненных театрах военных действий.
Одновременно Алексеев считал необходимым немедленно приводить войска и население к присяге на верность новому императору Михаилу Александровичу.
Однако подполковник Сергеевский, заведовавший связью, доложил Генерал-квартирмейстеру Ставки, Генерального штаба генерал-лейтенанту Александру Лукомскому, что распоряжение начальника Штаба преждевременно.
В соответствии с законами Российской империи ни одно лицо и ни одно учреждение не имели права провозглашать императора. Лишь член Дома Романовых, занимавший престол в порядке престолонаследия, объявлял о том особым Манифестом — тем самым создавалось юридическое основание для принесения присяги.
Сейчас же получалось так, что нового монарха провозглашали генерал Алексеев и Ставка. Начальник Штаба и Генерал-квартирмейстер нашли возражение серьезным. Поэтому ночью 3 марта в Могилёве решили ждать Манифеста нового императора, Михаила II.
Нервозность повышалась: старая присяга оказалась упраздненной, а новая откладывалась — формально вроде бы ненадолго.
Однако в тех обстоятельствах ситуация могла изменяться по часам…
О том, что произошло дальше — в следующий раз.