Салем задохнулся в собственной праведности.
Деревня, некогда утопавшая в зелени яблоневых садов, теперь представляла собой скопление запертых домов с зашторенными окнами. Жители боялись даже собственного дыхания — вдруг в нем скрывается дьявольский шепот? Дети перестали смеяться, женщины — петь за прялками, мужчины смотрели на жен с немым вопросом: «А не ты ли?»
Первой исчезла Энн Патнэм.
Не ведьма — обвинительница.
Та самая, что указала пальцем на добрую половину деревни. Нашли ее у лесного болота, стоящей по колено в черной воде. Она не кричала, не звала на помощь — просто стояла, уставившись в воду, где отражалось не ее лицо, а лица всех, кого она отправила на виселицу.
— Они просят меня о прощении, — шептала она, когда ее привели обратно. — Но я не могу. Я не помню, как это делается.
Ее отец, Томас Патнэм, велел запереть дочь в сарае.
Судья Хоторн заметил странность на втором процессе.
Обвиняемая — старая вдова Марта Кори — не плакала, не умоляла о пощаде. Она смотрела на толпу с каким-то почти материнским сожалением, будто видела нечто, чего не видели остальные.
— Вы сами наполнили их рты ложью, — сказала Марта, указывая на девочек, корчившихся в припадках у ее ног.
— Теперь они не могут остановиться. Как пьяницы, что ненавидят вино, но не могут без него дышать.
Когда палач накинул петлю, Марта не стала молиться. Она посмотла на Эбигейл Уильямс — первую из "одержимых" девочек — и спросила:
— Дитя, разве ты не устала? Разве тебе не надоело?
Эбигейл зарыдала. Но было поздно.
После казни Марты в деревне началось нечто странное.
Домашние животные рождались с человеческими глазами. Колодцы давали воду, пахнущую кровью. А дети... Дети начали видеть.
Не призраков — нет. Они видели правду.
Десятилетний Джонатан Уолкотт разбудил родителей среди ночи:
— Папа, почему ты сказал, что мистер Берроуз колдовством убил моих овец, когда сам их зарезал?
Его отец побледнел.
На следующий день Джонатан исчез.
Пастор Грин обнаружил Эбигейл Уильямс в церкви.
Девочка сидела перед алтарем, методично рвала на полоски свое платье. На полу вокруг нее лежали десятки кукол — грубых, сшитых из лоскутов, с лицами из записок с обвинениями.
— Они не дают мне спать, — прошептала она, указывая на кукол.
— Они шепчут все, что я заставила их сказать.
Пастор опустился рядом с ней.
— Почему ты начала все это?
Эбигейл подняла на него глаза — впервые за месяцы безумия в них был ясный, страдающий разум.
— Потому что они слушали. Потому что я наконец-то была важна.
Конец пришел с востока.
Не чума, не индейцы — просто тишина.
Люди просыпались и понимали, что больше не слышат собственных мыслей. Их головы наполнял чужой шепот — голоса тех, кого они осудили.
Томас Патнэм повесился на яблоне за домом. Перед смертью он вырезал на стволе:
«Они были невиновны.»
Судья Хоторн нашел свою жену за ткацким станком — она ткала бесконечное полотно из собственных волос, вплетая в узор имена казненных.
— Я пытаюсь вернуть их, — объяснила она.
Но нитки все время рвутся...
Сейчас в Салем водят туристов.
Показывают дома «ведьм», продают сувенирные веревки, рассказывают байки о привидениях.
Но если вы останетесь после заката, когда уйдут последние экскурсоводы, то услышите:
— Шепот в листве — это не ветер.
— Шорох в пустых домах — не мыши.
— А тени, что копошатся у виселицы... они не просят мести.
Они ждут, когда люди снова начнут бояться самих себя.
Здесь не было дьявола. Не было колдовства.
Был только страх — перед неурожаем, перед индейцами, перед Богом, который вдруг перестал отвечать на молитвы.
И люди создали монстра, которого можно было обвинить.
Сначала — в своем воображении.
Потом — в лице соседей.
Наконец — в собственных детях.
Но самое страшное, что этот монстр действительно появился.
Он был сделан из их лжи, их фанатизма, их жажды значимости.
Когда они попытались это зло уничтожить, оказалось — нельзя убить то, что живет внутри тебя.