Мяу, друзья! Приглашаю послушать жутковатую байку про старого джазмена Лестера, его шахматы и жуткого противника в сером костюме с черными-черными глазами. И знаете что? Шахматы и джаз- братья: оба про структуру и импровизацию, но проигрыш тут- как фальшивая нота, которая может стоить очень дорого!
Пыль висела в воздухе толстым золотистым пологом, прорезанным единственным лучом настольной лампы под зеленым абажуром. В центре луча- шахматная доска. Старая, с потертыми краями, но фигуры на ней были качественные, тяжелые: черные- из черного дерева, белые- из пожелтевшей слоновой кости. Лестер «Бонго» Харрисон откинулся на спинку своего потрескавшегося кожаного кресла, закурив дешевую сигарету. Дым струйкой вился вверх, смешиваясь с запахами старой мебели, перестоявшего кофе и слабого, но навязчивого запаха плесени, который всегда витал в его однокомнатной квартирке над заброшенным магазином на окраине Дерри.
Лестеру было за семьдесят. Кожа на его широком, некогда мощном лице, лице человека, игравшего на тромбоне в джаз-бэндах по всей Новой Англии, обвисла складками, как старая перчатка. Глаза, глубоко посаженные под нависшими бровями, были мутными, но в них еще теплился огонек. Он носил растянутый коричневый кардиган поверх застиранной рубашки в клетку и стоптанные домашние тапочки. Его руки, лежавшие на подлокотниках, были огромными, с узловатыми, искривленными артритом пальцами, которые когда-то виртуозно бегали по клапанам тромбона, а теперь с трудом брали пешку. На среднем пальце правой руки широкое серебряное кольцо с выгравированной нотой. Подарок Мэйбл, жены, умершей десять лет назад. Больше у него никого не было. Только шахматы да старый тромбон в потертом футляре, покрытый таким же слоем пыли, как и все остальное.
Он играл черными. Всегда черными. Это был его ритуал, его блюз. Как в музыке- импровизация в рамках аккордов. Здесь аккордами были шестьдесят четыре клетки и строгие правила. В джазе- структура: аккорды, квадраты. Как в шахматах- доска, правила, начальная расстановка. Ты знаешь, где стоят твои "музыканты": король- как солист, уязвимый и важный; ферзь- виртуоз, способный на все; ладьи- мощные басы; кони- непредсказуемые саксы; слоны- плавные тромбоны; пешки- ритм-секция, движущая все вперед.
И вот начинается импровизация. Ты делаешь ход- берешь ноту. Противник отвечает- вступает в свою партию. Ты развиваешь атаку- строишь соло. Он защищается- играет контрапункт. Каждый ход- это звук, поставленный в такт невидимому метроному игры. Красота в гармонии движения, в предвидении, в умении слушать не только свою, но и чужую мелодию.
Его противник сидел напротив, в единственном другом кресле- высоком, с потертой бархатной обивкой. Он приходил каждый четверг ровно в восемь вечера последние три месяца. Никто не знал откуда. Просто появлялся у двери, тихий, как тень. Мужчина средних лет, невысокий, в неизменном сером костюме, который казался новым, но каким-то образом безнадежно старомодным. Лицо у него было невыразительное, бледное, словно вылепленное из воска. Он никогда не улыбался, не говорил лишнего. Просто кивал и садился играть. Белыми. Всегда белыми. Как его звали, Лестер так и не спросил. В этом была своя странная вежливость их молчаливых встреч.
Партия сегодня была жесткой. Незнакомец играл холодно, расчетливо. Каждый ход- как удар хирургического скальпеля. Лестер чувствовал себя загнанным в угол. Его черный король, зажатый у края доски ладьей и слоном противника, казался таким же беспомощным и одиноким, как он сам в этой затхлой комнате. Лампочка под абажуром слабо мерцала. Лестеру стало холодно, хотя окно было закрыто, а старый радиатор под окном шипел, как недовольный кот. Он потянулся за пешкой на d7, его артритные пальцы дрогнули.
И в этот момент свет моргнул ярче, чем обычно. Лестер вздрогнул и поднял глаза. Воздух стал гуще, сладковатый запах плесени вдруг усилился, превратившись в тошнотворное амбре гниющего дерева и сырой земли. Он посмотрел на противника. Тот сидел неподвижно, но в тусклом свете его бледное лицо казалось еще более мертвенным. А глаза... Лестер раньше не замечал. Глаза у него были слишком темными. Не карими, а именно черными, без блеска, как пуговицы на старой кукле. Они смотрели не на доску, а прямо на Лестера.
- Ваш ход, мистер Харрисон,- произнес незнакомец. Голос был ровным, без интонации, но в нем прозвучал легкий металлический скрежет, будто несмазанные шестеренки.
Лестер сглотнул комок в горле. Он поставил пешку на d6, пытаясь прикрыть короля. Защита, всегда защита. В жизни, в музыке после провала того рокового соло в «Синей Заводи» сорок лет назад, после которого он завязал, после смерти Мэйбл... Всегда только защита.
- Интересно,- незнакомец наклонил голову. Его тень на стене за абажуром вдруг резко дернулась, стала неестественно длинной и угловатой, как тень решетки. - Но недостаточно. Король... Он устал. Как и вы.
Его рука в безупречно чистой манжете потянулась к ферзю. Пальцы были длинными, тонкими, слишком бледными. Лестеру показалось, что под ногтями виднеется темная, почти черная грязь. Ферзь белых плавно скользнул по диагонали и встал прямо напротив черного короля. Шах.
В груди у Лестера что-то екнуло. Старое сердце забилось неровно, болезненно. Он отвел взгляд от этих черных, бездонных глаз и посмотрел на своего короля. И замер.
Маленькая черная фигурка шевелилась. Лицо короля, вырезанное из черного дерева, исказилось в немой гримасе ужаса. Лестер протер глаза. «Старость. Бред. Недостаток кислорода»,- испуганно подумал он.
- Он чувствует конец,- прошелестел незнакомец. Его голос стал тише, суше, как шелест опавших листьев по асфальту. - Как вы чувствовали его на том концерте. Помните? Ту фальшивую ноту? Тот свист? Вы сломались тогда, Лестер. Ваша музыка умерла. Как умерла Мэйбл. Остались только эти партии. И я пришел забрать последнее.
За окном внезапно завыл ветер. Не просто завыл, он затянул долгую, пронзительную, фальшивую ноту. Ту самую ноту, что сорвалась с его тромбона в «Синей Заводи»! Ту ноту, которая преследовала его в кошмарах десятилетиями! Лестер вжался в кресло. Холод пробирал до костей.
Незнакомец медленно поднял руку. Не к фигуре. К Лестеру. Длинные, бледные пальцы тянулись через доску. Ногти были не грязными, они были черными и острыми, как когти. Запах тлена и сырой земли заполнил комнату.
В Лестере что-то надломилось. Не страх. Гнев. Глухой, яростный гнев старого музыканта, которого загнали в угол. Гнев на жизнь, на судьбу, на этого... это в костюме. С диким, хриплым криком, больше похожим на звук ломающегося инструмента, чем на человеческий голос, Лестер рванулся вперед. Его огромная, узловатая рука схватила не фигуру, а своего черного короля- маленькую, дрожащую фигурку с искаженным от ужаса лицом. И со всей силы, с яростью отчаяния, он швырнул ее через комнату.
Фигурка врезалась в стену рядом с футляром от тромбона. Раздался негромкий, но отчетливый хруст. Как будто ломалась маленькая косточка. Фигурка рассыпалась на десятки мелких черных осколков и щепок.
Тишина. Глубокая, звенящая. Мерцание лампы прекратилось. Запах тлена исчез, сменившись привычной пылью и табаком. Холод отступил. Лестер, тяжело дыша, оперся руками о стол. Его сердце бешено колотилось.
Он поднял глаза. Кресло напротив было пустым. На столе лежала шахматная доска. Все белые фигуры стояли на своих начальных позициях. Аккуратно, как будто партия еще не начиналась. И только на стороне черных, там, где должен был стоять король, лежала маленькая кучка черного, похожего на уголь, пепла. Он был теплым на ощупь, когда Лестер машинально провел пальцем по доске.
Лестер медленно опустился на пол, прислонившись спиной к стене возле разбитого короля. Он смотрел на пустое кресло, на доску с горсткой пепла. Его взгляд скользнул на старый тромбон в углу. На латунном раструбе, тускло блестевшем в свете лампы, он увидел отражение. Не свое старческое лицо. В искривленной поверхности металла мелькнуло что-то бледное, в сером костюме, с черными пуговицами-глазами. Оно сидело в пустом кресле. И ждало.
На улице ветер снова завыл. Той самой фальшивой нотой. Лестер «Бонго» Харрисон закрыл глаза. Он понял. Это была не просто партия. Это была расплата. За сломанную карьеру, за одиночество, за все несыгранные ноты. Незнакомец забрал короля. Остальные фигуры: ладьи, слоны, пешки и он сам, Лестер, были еще в игре. Партия продолжалась. И в следующий четверг в восемь вечера дверной звонок прозвучит снова.
И вот, собственно, к чему я клоню (помимо того, что истории- моя страсть):
Всё это жутковатое, но чертовски увлекательное действо с шахматами, джазом и потусторонними игроками… оно навеяло мне кое-что прекрасное! Зачем бояться фальшивых нот и серых незнакомцев, когда можно погрузиться в настоящую магию, где шахматы и джаз живут в гармонии, радуют и вдохновляют? Без призраков и пепла! Только чистое искусство, азарт и драйв!
Маэстро Мурлыка Торжественно Приглашает Вас на Грандиозное Событие!
Джазовый Фестиваль Chess&Jazz!
Москва, 26-27 июля!
Это будет праздник Жизни, Мысли и Звука! Тот самый случай, когда шахматная доска становится сценой, а джазовый стандарт – саундтреком к гениальной партии. Никаких серых незнакомцев – только страсть, талант и хорошая компания!
Так что, мои дорогие, отбросьте мрачные мысли о пепле на доске! Отправляйтесь 26-27 июля в Москву на Chess&Jazz! Пусть ваши дни наполнятся гармонией ходов и аккордов! Играйте, слушайте, наслаждайтесь! Жизнь- слишком прекрасная штука, чтобы играть только в защите. Иногда нужно идти в атаку под звуки саксофона!
P.S. Если увидите на фестивале важного черного кота, погруженного в созерцание шахматной партии под контрабас... это, вероятно, я. Кивните. Или предложите креветку. Я не против.