Я приехала в её квартиру через три дня после похорон. Никто не хотел туда идти первым — как будто, переступив этот порог, мы окончательно признаем: её больше нет.
Запах в квартире был тот же, что и в детстве: кофе, нафталин и шторы, которые никогда не стирались. Я просто хотела собрать документы. Но нашла письма.
Они лежали в старой жестяной коробке из-под конфет, под скатертью, в нижнем ящике комода. Все — на моё имя. Почерк не бабушкин. Мужской. Аккуратный. В каждом — дата. 1982, 1983, 1985… я родилась в 1991.
Я прочла первый.
"Ты родилась в январе. Я не знаю, как ты выглядишь, но всё равно люблю. Прости, что меня не будет рядом. Это не по моей воле."
Я села прямо на пол. Сердце стучало в ушах. Я не знала, кто это. Не было имени. Только "твой папа".
— Это какой-то бред, — сказала я вслух.
Мама всегда говорила, что папы у меня не было. Просто не сложилось, он ушёл. Точка.
Я взяла следующий конверт.
"Тебе три. Ты, наверное, уже болтаешь без умолку. Я пишу тебе письма, хотя не знаю, получишь ли ты их когда-нибудь."
В письмах были детали. Как я в детстве любила макароны без соуса. Как теряла первую игрушку. Откуда он это знал?
В последнем письме — 1994 год — было только две строчки.
"Они сказали, ты не должна знать. Если когда-нибудь найдёшь это — знай: я всё время был рядом. Просто не имел права говорить."
Я слышала, как дверь за моей спиной скрипнула. Кто-то вошёл.
— Мам? — крикнула я.
Тишина.
Я взяла коробку с письмами, вышла на лестницу. А у лифта стоял мужчина. Лет шестьдесят, в тёмном пальто.
Он посмотрел на меня.
— Здравствуйте. Я… знал вашу бабушку.
— А вы кто?
Он посмотрел на мои руки — я всё ещё держала письма.
— Похоже, вы уже догадались.