Как утраченный завод под Москвой попытался победить английский фарфор и изменил лицо русской керамики
В мире искусства существуют закрытые комнаты — такие, в которые заглядывают самые любопытные.
Сегодня я приоткрою одну из них: заглянем за дверцу завода подмосковной усадьбы Архангельское и узнаем, какой страстью, драмой и поисками нового был наполнен путь скромного, но амбициозного фаянсового производства Августа Филиппа Ламбера.
Ведь, согласитесь, мы редко думаем, как рождалась утончённая обыденность — те предметы, которые дотрагивались до каждой русской души и руки, сервируя будничные и праздничные столы.
ВЛЮБЛЁННЫЙ В ГЛИНУ: СЮЖЕТ ОДНОЙ МЕЧТЫ
Представьте конец 1820-х. Подмосковная усадьба дышит покоем, по дорожкам прогуливаются дамы в воздушных капорах, над рекой тянется лёгкая дымка…
И в этом идиллическом пейзаже появляется фигура француза Ламбера: художника, искусного живописца, мастера фарфора с опытом работы на знаменитом Севрском заводе.
Что заставило удивлённого европейца бросить Париж ради русских снегов?
Ответ — амбиция.
Жажда создать в России производство, не уступающее блеску английского и французского. За его спиной стоял князь Николай Юсупов, мечтающий, чтобы сервировочные вазы с его столов затмевали даже изделия Веджвуда. Именно Ламбер был тем, кто рискнул — несмотря ни на что.
Но заметьте: даже такие глыбы, как Юсупов, не могли заранее знать, какими окажутся реки, впадающие в море русской керамики. Английский фаянс тогда считался чуть ли не эталоном европейского вкуса: сливочный по цвету, крепкий по телу, неслыханно изящный при вполне доступной цене.
А ведь в России — строгая конкуренция, неуверенное производство, надежда на лучшее сырьё (глины из Гжели!) и вечные споры, что красивее: западная филигрань или русская конструкция.
РАСКОЛ СРЕДИ ЛЮБИТЕЛЕЙ: ПАРИЖ, ЛОНДОН, МОСКВА
К началу XIX века керамическая индустрия России едва начала формироваться всерьёз. Славу снискали фарфор Императорского завода, столовые сервизы Гарднера, а вот фаянс оставался в тени… до поры до времени.
Права на создание фабрик вручали щедро, и иностранцы стремились попасть сюда ради нового рынка.
Ламберу по контракту с Юсуповым достался завод и независимость — плати проценты и делай всё, что велит сердце. Он настроил оборудование, выписал гжельскую глину, организовал работу: меры строгие, амбиции — на границе мечты и безрассудства.
Однако с мечтой всегда соседствует беда. Денег, понятно, оказалось мало, кредиты душили, производство буксовало. С костяшек пальцев соскальзывала надежда, как и крашенка с только что вышедшего из печи блюда…
Тогда Ламбер, взяв пример с английских предпринимателей, переключился с фарфора (почти недостижимого идеала) на фаянс — материал более простой, демократичный, но не лишённый достоинства. Судьба русской керамики в руке француза: будет ли тонкий фаянс служить не хуже европейского? Посуду начали делать для всех — для знати и для купеческих дворов.
ПОГОНЯ ЗА ВДОХНОВЕНИЕМ: СЕКРЕТЫ МАСТЕРСКОЙ
Архитектура завода напоминала странный симбиоз мануфактуры и творческой артели. В просторных мастерских среди запаха рыбьего клея и влажной глины трудились крепостные живописцы и свободные мастера. В потоках света, пробивающегося через высокие окна, рождались будущие сервизы и супницы.
Тонкая работа требует не только ремесла, но и мечты. Ламбер охотился за вдохновением — а оно витало в воздухе эпохи: английские лоты с «черепашьим декором», имитация мрамора, майолика, фарфор по образцу лучших мануфактур континента.
Иногда изделие рождалось кривобоким и неловким: грубоватый, несмелый молочник с пёстрой поливой или миска, чья крышка никак не хотела плотно садиться. Но в каждом — попытка достичь той самой гармонии настоящего английского фаянса.
Поначалу посуда казалась несовершенной — то массовое крещендо цвета, то «суховатая» форма, взятая у олова. Но постепенно, с каждым коллективным выдохом мастерской, шло становление авторского стиля — изысканное матовое тело кремового цвета, покрытое легкой глазурью, то полуоткровенной (полупрозрачной), то нежно голубоватой. Оттиск «LAMBERT» в тесте — почти как подпись художника, рукопожатие сквозь века.
СЕРВИЗЫ: ПОЭМА В ФАРФОРЕ И ФАЯНСЕ
Однажды, когда воздушные было бы сравнить с поэмой, мастера Ламбера создали вещь под стать европейским шедеврам. Сервиз с колокольчиками — сказочная мечта в сливочно-лунных и пурпурных тонах, где каждый фрагмент словно сошёл со страниц английских каталогов.
Крышки с цветочными хватками, терины и салатники со стилизованными плодами, бордюры из лотосовых коробочек, золото и изящный фиолетовый штрих: узнавание стиля, но с невидимой русской душой.
Не менее поэтичен знаменитый сервиз «Архангельская ферма»: более 80 предметов, вдохновлённых дельфтской сине-белой традицией, но полностью адаптированных к вкусам подмосковной знати. Белые и голубые майолики, ручки как витые побеги, солонки в виде устриц — всё это увлекло бы самого Льюиса Кэрролла за стол сказочного чаепития.
Маркировка — особая история. Иногда скрипичный узор «АР», то похожий на подпись мастера Дельфта, иногда — сочетание литер, уводящее в дебри керамических тайн.
Вроде бы контрабанда смыслов: европейские корни, русское звучание, загадка для изысканных коллекционеров и музейных работников спустя столетия.
ЖИЗНЬ ПОСЛЕ ЛАМБЕРА: ПЫЛЬ ВРЕМЁН И УПОРСТВО МЕЧТЫ
Ламбер ушёл внезапно, не дождавшись, когда его изделия станут символами домашнего уюта — и коллекционного вожделения. Без него завод отправили на аренду: вдова уступила всё московским купцам, а новые хозяева не удержали репутацию на прежнем уровне. Постепенно производство угасло — из пыльных мастерских ушёл свет.
Остались лишь предметы, разбросанные по коллекциям, и загадка — откуда в России взялась классика английского типа?
Как сквозь толщу веков узнаём мы в мимолётном блеске фаянса лицо Архангельского и личный штрих человека, который верил в красоту скромных вещей?
ИСКУССТВО В СПОРЕ: ЗАЧЕМ НАМ НАСЛЕДИЕ ЛАМБЕРА СЕГОДНЯ
Вот тут и начинается самое интересное. Подумайте сами: мир всегда блуждает между подражанием и поиском себя. Ламбер копировал, но делал это с достоинством.
Его фаянс был делом почти героическим — словно попытка доказать, что в «буднях» тоже может жить искусство. Сегодня, когда глобализация делает все похожим друг на друга, вопрос «своего» и «чужого» становится особенно острым.
В архангельском фаянсе встречается, как под тёплой коркой пирога, чуть кольнувшая нота индивидуальности. Это не слепое копирование, а диалог с великими традициями: через форму, цвет, смелую подпись мастера.
Не кажется ли вам, что и в XXI веке, за модой на унифицированный дизайн и массовое производство, стоит тот же самый внутренний спор?
Сможем ли мы, вдохновившись скромным подвигом
Ламбера, искать свой путь между чужими примерами?
Символично, что фаянс из Архангельского почти не маркировался, а сохранившиеся экземпляры по сей день перепутаны коллекционерами с западноевропейскими подлинниками.
Кто знает, возможно, настоящая красота — это не то, что сразу бросается в глаза?
Может быть, она — в ускользающем лабиринте смыслов, в тонкой полоске между чужим и своим, в стремлении дотянуться до недосягаемой мечты и оставить после себя узор на фарфоре времени.
А какое простое (или сложное) произведение искусства лично для вас стало точкой отсчёта — тем самым моментом, когда «скромное» стало волнующим и дорогим сердцу?
\★\