Лес стоял неподвижно, словно вырезанный из черного бархата.
Луна, круглая и желтая, как глаз хищной птицы, не давала света — лишь подчеркивала густоту теней между деревьями. В такую ночь, на Ивана Купала, даже ветер затихал, будто боясь нарушить то, что происходило в чаще.
Марьяна шла по тропинке, едва видной в темноте. Ее босые ноги скользили по влажной траве, а в руках дрожал пучок цветов — разрыв-травы, собранной у старого болота. Бабка говорила:
«Если сорвешь ее в купальскую ночь, откроется то, что скрыто». Но бабка не предупредила, что то, что скрыто бывает разным.
Лес вокруг нее дышал. Шорохи, слишком чёткие для звериных, шли по пятам. То тут, то там мелькали огоньки — то ли светляки, то ли чьи-то глаза. Она слышала, как кто-то шепчет ее имя, но оборачивалась — никого.
— Марьяна...
Голос был знакомый, но не человеческий.
Она ускорила шаг, сердце колотилось, как птица в клетке. Тропинка вела к поляне, где, по преданию, в эту ночь сходились миры. Там горел костер, но не обычный — синий, холодный, и вокруг него двигались тени.
Она хотела бежать, но ноги не слушались.
— Ты пришла, — кто-то прошептал ей прямо в ухо.
Марьяна обернулась.
То, что стояло за ней, когда-то было человеком.
Теперь же это было лишь подобие — кожа, словно старая береста, обтягивала кости, а глаза, слишком большие для лица, светились мутным желтым светом. Оно улыбнулось, и рот растянулся шире, чем должен был, обнажая черные, кривые зубы.
— Ты сорвала траву… — прошипело существо. — А значит, теперь видишь.
Марьяна не могла пошевелиться. Воздух вокруг сгустился, стал тягучим, как смола. Она чувствовала, как что-то ползет по ее спине — не насекомое, не ветер, а чужое прикосновение, будто пальцы мертвеца скользнули по коже.
Тени у костра зашевелились, повернулись к ней. Они не отбрасывали отблесков пламени — будто поглощали свет.
— Мы ждали тебя, — раздался голос из круга.
Это был не один голос, а множество — старые, молодые, детские, все сплетенные воедино.
Марьяна поняла: это не люди. Это те, кого оставили в лесу.
В деревне рассказывали, что давным-давно, когда урожай не удавался, старейшины выводили за околицу самого слабого — старика, больного ребенка, бесплодную женщину — и оставляли их в чаще.
«Лес возьмет свое», — говорили они.
И лес брал.
Но не всегда отпускал.
Существо перед ней потянулось костлявой рукой, и Марьяна наконец смогла отпрянуть. Она побежала, не разбирая дороги, ветки хлестали ее по лицу, корни цеплялись за ноги. За спиной слышался шелест — не погоня, а словно провожают.
Она знала: если оглянется — останется здесь навсегда.
Но когда лес начал редеть, а впереди забрезжил слабый свет костра —настоящего, человеческого, она все же обернулась.
Там, среди деревьев, стояли они.
И манили ее обратно.
Она сделала шаг вперед — туда, где между сосен колыхались бледные тени. Воздух затрясся, как вода в ведре, и лес разом изменился.
Старые березы стояли кривыми, будто скрюченные пальцы. Луна висела низко — огромная, зеленая, как плесень на хлебе. А вокруг костра, того самого, синего, сидели они.
Не тени. Не призраки.
Те, кого когда-то оставили в лесу.
Старуха с пустыми глазницами, полными червей. Ребенок с ртом, разрезанным до ушей. Молодой парень, у которого из-под рубахи росли ветви вместо ребер.
— Садись, — сказала старуха и подвинулась, обнажив черную землю под собой.
Марьяна села.
Костяные пальцы вручили ей глиняную чашу. Внутри булькала густая жидкость, пахнущая болотом и медью.
— Выпей.
Она поднесла чашу к губам.
И поняла — это не напиток.
Это корни.
Они шевелились в чаше, как слепые змейки, тянулись к ее лицу.
Последнее, что она увидела перед тем, как тьма накрыла ее с головой — как ее собственные пальцы начали темнеть, покрываться корой...
А утром на поляне нашли только венок из разрыв-травы.
И свежий побег молодой ольхи, выросший за одну ночь.