ИЗ НАШЕЙ БЕСЕДЫ:
– Вас называют признанным мастером саспенса. А я, кстати, не понимаю, как это происходит. Я не понимаю, каким инструментарием режиссерским это делается. Потому что иногда я вижу, что режиссер имеет в виду, что это должен быть саспенс, – его нет.
– Там есть очень четкие положения, мы их вывели, сформулировали: должна быть опасность, которая всегда растет, чтоб не статичная была ситуация, при которой у героя есть, как бы сказать, ну, энергия, он должен преодолевать что-то, боясь. Если он не боится, то и зритель за него не будет бояться. А если напряжение растет, и герой переживает все большую и большую опасность, то это работает просто, как по маслу абсолютно. И Спилберг это делает вообще гениально. А вернул это в кино Хичкок.
– Что значит, вернул? Значит, было раньше?
– Ну, оно какое-то было неосознанное. Оно было, но никто не выдвигал его на первый план. А Хичкок сделал это основополагающим принципом, потому что он работал за маленькие деньги, а успех имел довольно большой. И все считали, что это просто такой трюк коммерческого режиссера. И французские интеллектуалы Трюфо, Мельвиль, вся эта команда, они поняли, что он гений, гений структуры, гений рассказа. И тогда американцы открыли рот, сказали, «а, да, смотри, пожалуйста», и зауважали своего Хичкока.
– Почему вы поступили в МИСИ, это настолько далеко?
– Я вырос в семье, которая называется семья врагов народа. У меня отца, слава Богу, не арестовали, а мать ни за что сидела в лагерях, ее сестра сидела.
Этих мужчин постреляли, они все были там академики, или министры, и послы. Но так по ним прошелся сталинский каток. Когда дети подрастали, то их высылали. Старших сестер моих выслали.
– Они все Рабиновичи были?
– Нет, разные были фамилии. Ну, по родителям, так сказать, по отцам. Ну и, как бы так сказать, подползало и ко мне это. Нужна была просто профессия для того, чтобы в лагере…
– Лагерная профессия? Для того чтоб лес не валить?
– Ну, у меня сестры глупые. Они не понимали, что художник это тоже для лагеря хорошая профессия. Мой учитель Константин Павлович Ротов, великий карикатурист-рисовальщик, он был посажен ни за что, но он в лагере оформлял газеты, плакаты, и, в общем, нормально жил не на общих работах. Ну, а архитектор, то бишь строитель, тоже хорошая лагерная профессия. Но мне, конечно, судьба послала невероятный подарок в МИСИ, потому что там преподавал Константин Степанович Мельников, самый великий русский архитектор-авангардист, автор прекрасных проектов. Ну и самое главное, его просто концептуальные идеи были очень хороши.
– Вам-то это пригодилось в профессии режиссера, продюсера, сценариста?
–Да, очень часто, очень. Практически это меня сформировало, потому что я все свои картины рисую самым подробным образом.
Причем, раньше было усердие, нарисовал три раза. Вначале, когда сценарий сочинял. Потом, когда подготовительный период вел и тогда выходили люди смотреть на придурка, который разрисовывает картину, которую предстоит оператору снять. А потом на площадке я уже рисовал уже конкретно.
Люди хотят снимать кино для того, чтобы почувствовать себя свободными. Чем больше вы им даете правил, тем тяжелее у них эти правила висят на их крыльях. Вот я до минимума свожу все, что надо знать. Сделали положение – определитесь. Поняли, пошли дальше – определитесь. Поняли – дальше пошли. Вот к тому времени, когда хотите сесть писать сценарий, забудьте все, пишите свободно, а там разберемся уже.
В этом смысле у американцев поставлено хорошо. Но все-таки у них в перспективе Голливуд. У них в перспективе только жанровое кино. Они с презрением относятся к реализму, хотя артисты у них прекрасные, но, в общем, для них самое главное построить действие так, чтобы зритель открыл «варежку» и не закрывал до конца. Тот же саспенс совершенно. А мы все-таки полагаемся на Константина Сергеевича Станиславского, школу художественного театра и на Сергея Михайловича Эйзенштейна, который привел эту систему в кино и ее трансформировал для того, чтобы тоже удивление зрителей поражало уже при такой быстрой смене кадров.
– А актёры у нас есть хорошие сейчас?
– У нас нет плохих актеров сейчас. У нас все актеры хорошие.
– Хорошо. Ну а, допустим, вот актеры, с которыми вы работали в советскую эпоху, и нынешняя плеяда молодых звезд, в чем принципиальное различие?
– Принципиальное различие есть. Оно заключается в том, что я работал с Олегом Николаевичем Ефремовым, Олегом Павловичем Табаковым, Евгением Павловичем Леоновым, мы были ровесники. Мы общались и до съемок, и после съемок. И я должен был снимать Юру Никулина, Юрия Владимировича, а он застрял в Австралии.
– В какой ленте вы должны были снимать его?
– В ленте «Гори-гори моя звезда».
И я думаю, чего мне делать. Пошёл к Ефремову, говорю, Олег, пожалуйста, выручи меня. Он говорит, ну хорошо. Я говорю, слушай, у меня там слов мало, потому что я под Юру это писал, а он прекрасно молчит. Я тебе допишу монологи. Он говорит, не надо. Ты меня снимай, а я буду думать про свое. И он снял абсолютно немую роль. Мы его сняли за пять дней. Даже не заметили, как сняли. А оказалось, что это одна из лучших его ролей. Когда вы знаете артистов, когда вы с ними дружите, когда вы одной крови, конечно, это проще, чем когда режиссер приезжает, ему эти кастинг-директора, отборщики приводят артистов, вы должны в них определиться, они все красивые девушки, все хорошие, надо понять, и совершаете ошибку, конечно.