Осень 2022 года. В воздухе что-то непередаваемое. Как будто тончайшая мембрана времени натянулась между слоями реальности, готовая треснуть от любого движения.
В России объявили частичную мобилизацию. Мир содрогнулся. В людях нарастало чувство неопределённости. Это была не просто новость — это был сигнал. Глубинный, древний. Тектонический сдвиг, который невозможно измерить лентой новостей.
Вселенная, как волна, пульсирует циклами. Одни длятся миллиарды лет, другие тысячелетия, десятилетия, минуты. И в каждом событии, как бы случайным оно ни казалось, - есть структура. Ритм. Направление.
Когда-то люди чувствовали это. Шумеры, майя, славяне — они знали, что всё в мире взаимосвязано: движение планет, дыхание земли, войны, дождь и даже личные встречи. Но мы забыли. Заскучали, может быть. Или стали слишком заняты, чтобы слушать.
21 сентября 2022 года я оказался в самом центре этих сдвигов. За день до этого, не зная о происходящем, я купил билет до Алматы. Хотел встретиться с потенциальным инвестором — серьёзным бизнесменом, с которым у нас была предварительная договорённость. Тогда я занимался маркетплейсами, и встреча могла многое изменить.
Я давно отписался от всех новостных лент. Слишком много шума, слишком мало смысла. Ясно одно: повлиять нельзя, а бесконечное прокручивание новостей — это ловушка. Поэтому 21 сентября я, не зная о мобилизации, спокойно ехал в автобусе до самолёта.
И вдруг странная тишина. Весь автобус был молчалив, напряжён. Как будто кто-то вытащил из пространства воздух, оставив только звенящую пустоту. Я шепотом спросил у девушки рядом, что происходит. Она посмотрела на меня, как на человека, только что вылезшего из пещеры. Весь автобус повернулся. А потом она сказала:
— Так мобилизация же.
В этот момент я открыл новости. Понял. Всё стало на свои места. Но самое странное — это было не удивление, а ощущение, что что-то в мире действительно переключилось.
Я вспомнил, как накануне ходил по Москве: машины с мигалками, спецтехника, лица прохожих — будто электричество просачивалось под кожу и било прямо по нерву.
Электризация. Всеобщая электризация. Она пронизывала всё — асфальт, здания, воздух и людей.
И когда я прилетел в Калининград — она продолжалась. Меня трясло не от страха, а от внутреннего резонанса. Я чувствовал, что старый мир уже треснул, и вот-вот начнётся новый.
Денег почти не было — все ушли на ремонт дома. Оставалась старая Toyota. Я тут же выставил её на продажу и, под давлением «электризации», поставил цену вдвое ниже рынка. Уже ночью её забрали перекупы: один пьяный, другой за рулём. За наличку. Без слов. Без вопросов.
На следующее утро я должен был улететь в Казахстан.
Я начал задумываться: почему всё произошло именно так? Почему договорённость с инвестором сорвалась именно в день мобилизации? Почему мои шаги начали подстраиваться под волну, которую я даже не ощущал напрямую?
И вот что меня поразило.
Когда началась так называемая специальная военная операция, коронавирус — исчез. В одночасье.
Как будто кто-то щёлкнул рубильником: «Переходим к следующему акту».
Это была не просто политическая перестановка. Это был сдвиг сценария. Глобального. Как будто одна волна закончилась, и началась новая — со своей драматургией, своей тревогой, своей картой движения.
И если слушать, если быть внимательным,
— можно успеть отреагировать.
Успеть продать машину. Успеть улететь. Успеть промолчать в автобусе.
Успеть откликнуться на волну.
Потому что Вселенная, как живой организм, всё ещё шепчет.
Только не все умеют слушать.
…Я держал в руках пачку денег — сто тысяч рублей за проданную Toyota и знал: медлить нельзя. Внутри что-то подкидывало, как рывок сердца перед прыжком. Буквально в этот же вечер я вылетел в Казахстан.
Там ждал инвестор, а главное родня. Было где остановиться, где отдышаться, где пересобраться.
Приземлился в Алматы. На трапе, прямо у выхода, стояли девушки в казахских национальных нарядах и угощали баурсаками. Это было тепло. По-настоящему.
После Калининградской сырости, где осень уже начала сжимать воздух, жара в Алматы +30, солнце, открытые лица казалась не просто сменой климата, а переходом в другое состояние бытия.
Я доехал до города Конаев (тогда он ещё только был переименован из Капчагая) и остановился у родственников. Ключи от свободной квартиры, спокойствие, чай — всё говорило: ты на месте. Но инвестор не выходил на связь. И вскоре стало ясно: встреча не состоится. Слишком многое изменилось. Люди пересчитывали ресурсы, риски, маршруты. Мир сдвинулся. Договорённости рассыпались, как песок.
Я пытался найти, за что зацепиться.
Продолжал вести маркетплейс — тогда я продавал женские куртки. Заказы шли, деньги приходили, но понимания структуры не было: где налоги, где логистика, что чисто, что в минус — всё текло сквозь пальцы. Я жил на потоке, но не управлял им.
Это были времена, когда казалось, будто весь мир снялся с тормозов. Я просто пил кофе, ел круассаны с сёмгой, сидел на солнце, дышал. Казахстан в те дни был как большая нагретая ладонь, в которой я мог пригреться после московской и калининградской тревоги.
И вот в один из таких дней я сидел у любимого кафе, с чашкой кофе в руке. Людей было много. Кто-то добирался в Казахстан пешком, кто-то на велосипеде, кто-то за сотни тысяч рублей. Мой билет стоил десять тысяч, куплен до мобилизации. Через день цены взлетели в 10–20 раз. Это типично для России — реальность трещит, а вместе с ней и ценники, будто кто-то в панике начинает жать кнопку “прибыль”.
И тут я их увидел.
Парень и девушка, мои ровесники, сразу бросились в глаза. Я не мог объяснить, откуда это знание, просто почувствовал: питерцы. По лицам, по походке, по интонации. Даже если бы стояли спиной - я бы всё равно понял.
Я спросил, почти в шутку:
— Вы случайно не из Питера?
Они замерли. Удивились.
— Да… А как вы догадались?
Я рассмеялся:
— Россиян видно издалека.
И в этот момент что-то щёлкнуло. Впервые с начала всех этих событий я почувствовал, что рядом родные души. Мы перекинулись парой слов. Они уже почти ушли, но вдруг остановились, вернулись и предложили обменяться контактами. Я и сам хотел, но чуть не упустил момент.
Парня звали Рома, девушку Полина. Они уехали из Петербурга спонтанно, на грузовичке, оставив всё. Даже инструменты от мебельной мастерской были в кузове. Они выглядели как пара, сбежавшая из фильма Андерсона: длинные волосы, очки, свободная речь, лёгкая печаль в глазах и мужество идти в неизвестность.
И с этой встречи началась новая глава. Магия сдвинулась. Поток снова потёк.
Рому и Полину будто бы привела та же волна. Мы встретились снова за тем же кофе, на той же площадке. С этого дня у нас появилось собственное пространство. Как будто между строк тревожных новостей возникло место, где можно было просто говорить. О страхах, о надеждах, о пустоте. Мы делились всем, без фильтров.
Ребята сняли туристический номер. Цены на жильё в Капчагае взлетели в 2–2,5 раза: каморки, подвалы — всё было занято.
Мы ездили вместе на реку Или, в Алма-Ату, в песчаную бурю. Пили кофе. Заказывали пиццу, которую Рома называл «пиццуля». Смеялись. Никогда не доедали.
Мы как будто выпали из времени.
Полина позже сказала:
— Ты нас выдернул своим присутствием. Из всего этого хаоса.
Рома до этого делал мебель. Полина работала в медицине. Они не знали, что делать дальше. Я делился своими наработками с маркетплейсами тогда это ещё работало. Но чувствовалось: у всех нас был какой-то переходный режим. Как будто мы ждали знак.
А потом пришёл ветер.
Полынь, амброзия и у меня началась сильнейшая аллергия. Помог только укол. И я, конечно, обратился к Полине. У неё была лёгкая рука. Уже через день всё прошло.
И снова жизнь. Ещё пару недель мы провели вместе: чай, разговоры, планы, гости. А потом всё стало двигаться.
Полина улетела в Индию к подругам. Рома собрался в Петербург.
И я, не думая, спросил:
— Не против, если поеду с тобой?
Он не возражал. Я иногда садился за руль, хотя давно не водил механику. Сбивался и клонило в сон. И вот снова Рома рулит и километры бегут под колесами старого грузовичка, несущего нас навстречу реальности.
Заехали в Туркестан. Новый, странно выстроенный город. Гостиница, восточное кафе с топчанами, дешёвая, с огромными порциями, вкусная еда.
Снова уют. Снова разговоры. Снова “не-пора-ещё-разъезжаться”.
А потом граница, Россия.
Самара. Воронеж. Куртки вместо футболок. Молодёжь, другие лица, другая энергия.
Ночной город. Недорогая гостишка на отшибе. Для нас главное это горизонтальная поверхность и одеяло. Утром пошли в столовую советского типа, новости в телевизоре, мечты сквозь шум. Мы молча позавтракали и в путь.
Через Москву поехали по платной трассе. Ни одного светофора. Прямой коридор. Мчали быстро, иногда останавливались, где это было можно на перекур.
И вот — Петербург.
Прощальный визит в мастерскую Ромы. Его мебель, запах дерева, приглушённый свет.
Мы обнялись и я улетел в Калининград.
Послесловие:
Через несколько месяцев Рома улетел в Дубай.
Писал, что устроился, что всё хорошо. Потом замолчал.
С Полиной мы до сих пор на связи.
Но уже не так. Без того огня.
Это не плохо - просто иначе.
Я понял: пространство не исчезло. Оно сделало своё дело.
Нас согрели, когда это было нужно. Мы встретились, чтобы не провалиться.
А дальше — важно отпустить. Чтобы освободилось место для новых встреч. Новых дорог.
Нельзя удержать поток. Но можно успеть сделать глоток, услышать. Прожить.
Ценить момент — не значит держаться за него.
Ценить — значит присутствовать.