Н.П. Волков — владикавказский издатель начала XX века. В 1901 году он составил очерк о своем путешествии по военно-грузинской дороге.
Мне приходилось ездить по военно-грузинской дороге как в срочных (почтовых), так и несрочных экипажах.
Одну из последних поездок по Военно-Грузинской дороге я совершил в конце сентября 1901 года, во время празднования столетнего юбилея присоединения Грузии к России. После этой поездки я задался непременной целью составить, по возможности, сжатое, но последовательное описание всего того, что встречается от Владикавказа до Тифлиса по Военно-Грузинской дороге, включая прилегающие к ней местности и сам город Тифлис.
Сентябрьское утро, когда я выезжал из Владикавказа, было пасмурно. У нас осень вступала в свои права: пожелтевшие и покрасневшие листья деревьев уже значительно опали, местами собрались в кучи или лежали слоями на довольно влажной земле. Благодаря предшествовавшим холодным ночам и сырой температуре ощущалась потребность в тёплой одежде. Отправляясь в Тифлис на этот раз в срочном экипаже, я оделся потеплее и на всякий случай запасся даже шубой. Но неустойчивость нашей погоды дала знать себя очень скоро, особенно в горах.
Чем дальше мы удалялись от юго-восточной части города, через Ольгинский мост на запад, тем больше рассеивался сгустившийся было туман. Мы уже ехали в южном направлении по шоссе Военно-Грузинской дороги. Становилось светло и даже ярко и тепло от солнечных лучей, гревших как в добрый июньский день. Окрестности и отдалённые горы, до тех пор скрытые в облаках и тумане, открывались взору во всём их грандиозном величии и мощной красе.
Мы ехали по возвышающейся зелёной долине Терека, отделённой от дороги целым рядом фруктовых садов; с правой стороны дороги, во главе с горой Иль, начинались предгорья Чёрных (лесистых) гор, расходившихся и сходившихся своими кряжами по направлению Главного хребта, из которого, во главе с Казбеком, выделялась снеговая продольная гряда, словно подпиравшая голубой небосклон; с северо-запада от неё тянулись тёмно- и светло-синие вершины соседних гор, а на юго-восток — «Пёстрые громады», изрытые, будто морщинами, расселинами и промоинами; среди них величественно и ближе к нам возвышалась наша красавица Столовая гора (Мать-гора).
Вот мы начали вступать уже в самое «святилище Кавказа», в близкое соседство этих громад, местами обнажённых известняков и глинистых сланцев, а местами ещё покрытых на большом расстоянии зелёными, слегка поблёкшими деревьями, кустами, а ниже, по долине журчащего и меняющего своё прихотливое ложе Терека, — довольно яркой и густой травой.
Миновали наш традиционный «Jardin à la Redoute» с его укромными беседками, чистыми аллеями и буфетом-рестораном, а за ним — небольшое Редантское укрепление с караульным постом и милиционерами. Проехали и так называемый «Новый Редант» или «Второй Редант» — излюбленное местечко для прогулок владикавказской публики. Действительно, это очень живописный и в то же время уютный уголок. Он окружён почти отвесными песчано-сланцевыми скалами, по уступам и вершинам которых растут кусты, низкорослые сосны, ели и другие древесные породы; из цветов же весною и летом встречаются здесь яркие тюльпаны и душистые фиалки. Тут у основания скалы находится озерцо, образованное горным родником; в нём всегда холодная и прозрачная, как кристалл, вода; в этой воде искусственно разводится вкусная форель — хозяин ближнего духана «Не уезжай, голубчик мой» выпускает её в озеро и потом продаёт желающим порциями. Отсюда Редантская долина предстаёт во всей своей красе.
Далее полотно дороги близко подходит к левому берегу Терека, а затем поднимается вверх, прижимаясь ближе к горам. Вот мы проехали Балтинский полутоннель, или, как его называют, «Кавказские ворота» — скалу, прорванную порохом, с образовавшимся после этого навесом, под которым и проезжают.
Дальше путь направляется под небольшим уклоном мимо Балтинской заставы до первой станции Балта, расположенной под горой, ниже аула того же названия (на высоте 2754 футов над уровнем моря). Здесь «Пёстрые горы» подходят почти к самому Тереку, обрывисто опускаясь к его берегам. Столовая гора кажется так близко, что, как говорится, рукой подать, хотя от станции она отстоит более чем на версту. С правой стороны Столовой горы, к левому берегу Терека, спускается не менее красивая и высокая (до 1727 саженей) гора Кионь-гора.
От станции, сменив четвёрку лошадей на шестёрку, мы стали подниматься в горы ещё выше и удаляться от Владикавказа всё дальше, к станции Ларс, отстоящей на 29-й версте от города и 17-й от Балты.
Параллели горных цепей, разрезанные каменистой долиной Терека, образуют на всём пути то более, то менее высокие холмы; шоссе петляет по долинам, подъёмам и спускам; склоны гор то пологи, то скалисты, то с великолепными пастбищами, то совершенно голые или с чахлой растительностью; повсюду видны следы бурных ручьёв, потоков, которые во время таяния горных снегов и сильных дождей сокрушают всё на своём пути; для них устроены стоки, но, несмотря на это, шоссе почти каждый год страдает от их напора.
Здесь внимательный и опытный глаз может проследить историю образования горных массивов. Они состоят главным образом из так называемых нижнегорских пород — песчано-глинистых сланцев от светло-серого до тёмно-чёрного цвета; в них встречаются кварцы и нередко весьма твёрдые наслоения, отшлифованные и исцарапанные исполинской рукой долгих веков.
Через некоторое время мы вступили в первое по дороге ущелье - Джераховское, которое чем дальше на восток, тем больше суживается. Перед ним, ближе к Тереку, стоит незначительное казачье укрепление, существующее на этом месте с 1848 года. Выстроено оно ввиду не совсем мирных отношений к путникам горных жителей ингушей (чеченского племени), а далее ещё и осетин, бывших некогда феодалами на этом пути, с их полуразрушенными сторожевыми башнями и бедными теперь аулами.
Дальше скалы отступают несколько в стороны, дорога круто поворачивает на юго-запад, и на 14-й версте от Балты мы въехали в первое осетинское селение Ларс. По сторонам проезжей дороги расположены бедные осетинские домики-сакли, духаны с постоялыми дворами, небольшие лавчонки и подобие военного поста; выделяется церковка-часовенка с деревянной колоколенкой. В общем, селение это напоминает какой-то глухой переулок, из которого как бы нет другого выхода, кроме обратного. Тут на скале, на виду селения и окрестностей, возвышается сторожевая каменная башня владельцев Дударовых, ещё до сих пор довольно хорошо сохранившаяся.
В трёх верстах от селения Ларс находится почтовая станция того же имени (на высоте 3683 фута). Она представляет собой двухэтажное здание с общими комнатами, с жилыми пристройками вокруг, конюшнями, сараями и палисадником, вблизи которого иногда любит отдыхать двугорбый верблюд. Верблюдов держат на станциях для приучения почтовых лошадей к непугливости. И почтовые лошади давно привыкли к ним, но посторонние, как говорят, пугаются верблюда, и «вознице приходится предварительно слезать и отогнать его под откос, к реке, и только после этого продолжать безопасно свой путь».
Здесь, в 15-20 саженях от станции, на широком ложе Терека, как на острове, лежит огромных размеров гранитный валун; он достигает до 95 футов в длину и 55 футов в ширину. Верхнегорских и нижегорских валунов по течению Терека вообще много, но этот один из громадных и притом исторический, так сказать, камень: на нём отдыхал со своей свитой во время похода в Закавказье известный кавказский герой генерал А.П. Ермолов. С того времени камень этот зовётся «ермоловским».
За Ларсом природа становится суровее, грандиознее и, можно сказать, поэтичнее. Отсюда всё чаще и чаще на живописных вершинах скал и там, где только впадает в долину Терека какая-нибудь боковая долина, сопровождающая бурную горную речушку, единственную дорогу среди каменистых громад, встречаются полуразрушенные и очень немногие уцелевшие средневековые замки и башни да каменные аулы, скученно и мрачно глядящие по уступам. Они не обладают красотой, зато величественны по своей недоступности для нас, идущих путников. Они как бы вырастают из гор и кажутся одного с ними тёмно-синеватого цвета.
Средневековая жизнь, полная насилия, опасностей, необеспеченности, оставлявшая жизнь и имущество человека на его собственный страх и на произвол других, - везде сказалась одними и теми же чертами, в Швейцарии и Вестфалии, точно так же, как и в этих диких ущельях Кавказа. Везде смелый и сильный заседал повыше и понеприступнее и властвовал оттуда, как орёл над степной птицей, над всеми, кому нельзя было укрыться в крепкую башню и оградить железом себя и ворота своего жилища.