В нашем городе косят траву.
Запах скошенной травы – с детства один из самых любимых. И парфюм, да, с этими прекрасными описаниями: «...вверху – травянистые и цитрусовые аккорды, в основе композиции – нероли и магнолия, шлейф представлен нотами мускуса и жасмина».
Травянистые аккорды, ноты жасмина – ноктюрн для трепетного женского сердца )) Но как-то всё лёгкое, трепетное, беззаботное, нероли и магнолии – мимо, мимо…
Как любой эрзац, запах травянистого парфюма – это, безусловно, лишь подмена... Тем не менее некий коэффициент подобия в этом случае всё-таки имеется, за что и любИм.
***
Тебя будят рано, как только рассвело. Умываешься, собираешься (жару никто не отменял, но комары и другие кровососущие на сенокосе – проблема нешуточная). В тебя пытаются впихнуть завтрак, однако в такую рань это плохо получается. «С голоду не помрёт», – хмыкает папа и вручает вверенные тебе на сегодня «орудия производства» – пустые ведро и корзинку, поскольку на сенокос тебя берут не для наслаждения красотами природы, а с весьма прагматической целью – собирать дикую клубнику (всю жизнь в деревне называли её «земляника» или просто «ягода»).
На сенокос чаще всего объединялись – с соседями или роднёй: сена заготавливали помногу, скотину держали основательно: коровы, телята, овцы, иногда козы, лошади. Косили в основном вручную, так как наделы для покоса нередко выделялись на лесных полянах, где долго бы не протянула никакая техника – «то кочки, то цветочки», как говорила бабушка.
Большая работа, как известно, начинается с большого перекура. Поэтому достаётся часть привезённой еды – и вот тут ты, пока взрослые вынимают из машин косы и всё остальное необходимое, обходят надел, решают, как идти, ну и курят, конечно, с удовольствием завтракаешь, запивая немудрёную еду чаем с мятой из термоса. Потом тоже осматриваешься, определяя фронт и последовательность работы. Сначала нужно «обобрать» ягоду там, где основную часть дня будет особенно жарко, оставив притененные места на пред- и послеобеденное время.
«Готовься к великой цели, а слава тебя найдёт», – насмешливо напевает папа, доставая из багажника ведро и корзинку. Музыкального слуха у него нет, отчасти поэтому ирония интенции не подлежит сомнению. Привыкли так – без пафоса ))
До того, как начинает печь солнце, косцы – в лёгких штанах, голые по пояс, в платках, завязанных низко, по брови, на манер банданы. Никаких кремов от загара не помню, да и смысл – те же платки быстро становятся мокрыми от пота. Часа полтора – самых жарких – отдыхают, обедают. Потом надевают рубашки, «сгореть» во время работы очень легко. Равномерное движение друг за другом в определённом ритме, сопровождающееся со-звучием, состав которого незачем разбирать на составляющие и обозначать словами, – это очень красиво – дело, выполняемое умело и с видимой лёгкостью, за которой – многолетняя привычка к этому тяжелому труду...
Поначалу ты «подключаешься» ко всему: к картине раннего утра, к переплеску листьев под коротким вздохом ветра, к разнотравью и разноцветью, к лесным запахам, которые меняются по мере того, как разливается в воздухе летнее тепло, к пенью птиц, к щедрости прячущихся в траве земляничных зарослей. Потом... Потом всё это райское блаженство отходит на второй план и остаётся – как в той самой сказке про дудочку и кувшинчик: «Одну ягодку беру, на вторую смотрю, третью примечаю, а четвёртая мерещится».
Часа через полтора после начала работы ловишь себя на странном ощущении – ты как будто плывёшь в разливающемся летнем дне: то поднимаешься на поверхность и фиксируешь во всех деталях общую картину – нарастающий зной, в котором запахи словно желируются, теряют подвижность и ноты свежести, удлиняющиеся волны скошенной травы и укорачивающиеся тени деревьев по краю поляны, меняющийся ритм косьбы, всё реже звучащие реплики и смех, – то незаметно для себя ныряешь в свои мысли, оставляя на краю сознания обстоятельства времени и места.
Поначалу это состояние почти не мешает делу, с его детским удовольствием и азартом. Под высокой травой, на покрывающем почву растительном изобилии, на листьях и ягодах земляники роса остаётся дольше, и смешение их прохладных запахов с едва уловимым пока запахом «схваченного» солнцем покоса не меньшее удовольствие, чем самые крупные и красивые ягоды, которые ты на правах добытчика чаще кладёшь в рот, чем в корзинку)) Потом процесс медленно, но верно затормаживается – ты внезапно обнаруживаешь себя то бездумно уставившейся на лёгкое скольжение сквозистых облаков, то сосредоточенно разглядывающей стебель какого-нибудь шалфея, по которому торопливо карабкается божья коровка, и думающей о чем-то, с шалфеем никак не связанном. С земляникой, понятно, тоже… Ты собираешься с силами, пьёшь прохладный компот из бидончика, предусмотрительно поставленного в тень, и ещё некоторое время тебе удаётся продержаться, причём вполне результативно, потому что на этом этапе в корзинку попадают все ягоды, без исключения.
- «Первый тайм мы уже отыграли!» – раздаётся рядом. У нас у всех так – с песней по жизни. И с сомнительным музыкальным слухом.
- Всё, – говорит дядя Коля, младший брат отца, – перекур. В платке, очках и с сигаретой он похож на волка из «Ну, погоди!». Но всё-таки пускается на колени (да, вот так! ) и тоже начинает собирать землянику.
- После обеда отдохнём – и походим по лесу, в березняк спустимся, – обещает, щурясь от сигаретного дыма. – Посмотрим, что с грибами.
Дядя Коля – лесник. На его многострадальном мотоцикле мы объехали все леса, перелески и населённые пункты в округе, с заездами к многочисленным знакомым мужского и женского пола (чего уж, из песни слова не выкинешь).
- Мало сам мыкается, – негодовала бабушка, – ещё и ребёнка с собой таскает!
Ребёнок против таких «тасканий» не возражал нисколько. Не помню никакого дискомфорта. Зато помню фундамент (единственное, что осталось от дома помещика, на деньги которого в 1837 году в селе была построена однопрестольная церковь во имя Дмитрия Солунского; отсюда и его название – Большая Дмитриевка), липовую и сиреневую аллеи в бывшем помещичьем парке, во времена моего детства уже почти неотличимом от леса (мы ездили туда заготавливать липовый цвет, через полчаса по-настоящему пьянея от концентрации сладко-медового запаха); мелкий и тёплый пруд с говорящим названием «Винный»; кабаниху с пёстрыми кабанятами, которые, забавно переваливаясь, перебегали дорогу; дикие малинники, дорожную смородину, рыбалки… Возвращение в сумерках из какого-нибудь Широкого по полевой дороге и молодого дядю Колю, распевающего песни, вообще-то не предназначающиеся для детских ушей. Но и тут никакого дискомфорта не было – неподходящие слова вполне могли заменяться на ходу. Для каждого из племянников и племянниц (нас он называл доченьками) в его репертуаре была своя песня. Моя – со словами: «Помнишь, курносая, бегали босые, кудри твои я трепал. Годы промчалися, мы повстречалися – я тебя и не узнал». Позднее я выяснила, что слушала очень «щадящий» текст. В любом случае то, что называется базовой культурой личности, в моём случае можно охарактеризовать как весьма неоднозначную )))
«Балабол» (по определению бабушки), он возился с детворой со всей улицы. Призыв: «Николай! Хватит, пусть по домам расходятся!» – в разных вариантах регулярно звучал поздними вечерами. Обычно они предшествовали последнему тайму игры в молчанку. «Кошка сдохла, – провозглашал дядя Коля, игнорируя дисциплинарные призывы, – хвост облез… Кто промолвит – тот и съест!» На скамейке возле нашего палисадника воцарялась тишина, и в действие вступала очередная уловка с целью «расколоть» на смех, которых у него было гораздо больше, чем 22. В конце концов кто-нибудь не выдерживал, начинал хохотать, и гомон детских голосов становился столь же необходимым ингредиентом летней ночи, как и запах свежего сена, которое начинали привозить с покосов.
***
Я не могу чётко сформулировать ответ на вопрос, что в большей степени сформировало меня: летнее деревенское детство и отрочество в двух больших семьях (плюс двоюродные и троюродные разновозрастные братья и сёстры), каждая со своим укладом, с самого раннего детства привычка вписываться в сложную систему человеческих взаимоотношений, любовь, которую всё же трудно назвать безусловной, но которой было очень много, или начавшаяся лет с двадцати история утрат?.. Знаете, как «уходят» большие семьи? Прабабушка, дедушка, дядя, дядя, бабушка, брат бабушки, отец, дядя, бабушка… Плотно. Череда поминок: девять дней, сорок дней, полгода, год… Мама, ежегодно отмечающая в новом календаре дни рождения и дни памяти… Необычное чувство, когда ты вдруг начинаешь слышать в своём голосе интонации ушедших родных или ловить себя на том, что неосознанно воспроизводишь их жесты. Или, точнее, когда вот это – родовое – начинает проявляться в тебе, ранее уверенной в своей индивидуальности. Понимание, что ситуации, когда обозналась – увидела на улице или в общественном транспорте кого-то похожего и по привычке окликнула: «Папа!», – больше не повторяются...
Я представляю себе процесс формирования как сложный математический пример, результат которого определяется порядком действий: сначала действия в скобках, умножение и деление, потом… И вот тут всё неповторимо. Так, например, 18 лет мне исполнилось в 1990 году. К этому моменту я успела поработать в детском саду – нянечкой, на птицефабрике – разнорабочей, а также случайно побывать очевидцем уличной перестрелки. В эти годы, кстати, «деревня» нас здорово выручала, думаю, в эмоционально-психологическом плане – тоже. Так что не всегда понятно, какие обстоятельства жизни и сделанные тобой выборы выступают как умножение и сложение, а какие – как деление и вычитание. Мои тексты о родных – это попытка умножения или хотя бы сложения. «Бог сохраняет всё; особенно – слова прощенья и любви, как собственный свой голос».
Я пишу о живых, и вы воспринимаете их такими.
И отец, и дядя Коля умерли от инфаркта. Младший – первым, через месяц после своего пятидесятилетия. Балагур и острослов – 1-го апреля. Отец – в 57 лет, душным августовским вечером. Как говорят: не выдержало сердце. Сложные люди со сложным отношением к жизни, во-многом не реализовавшиеся. Но именно благодаря им связи, основанные на участии в делах друг друга, в радостях и горестях, в семье были прочными. На выпускной к Алёне, дочке дяди Коли, ходил мой папа. Оба похоронены на кладбище в родном селе – так хотели… Кладбище – почти на вершине высокого, но пологого холма, по-местному – «на горе». Весной гора расцветает неброско и пёстро, в летние месяцы над ней стоит терпко-сладкий запах «богородской травы» – тимьяна, а когда жара сменяется вечерней прохладой, приходит запах дубов – горьковатый и, я бы сказала, благородный. В кладбищенской траве, прямо по Цветаевой, прячется земляника. С вершины холма к кладбищу спускается лес – смешанный – с соснами, дубами, осинами и берёзами.
Но закончится не этим.
Послеобеденная часть дня проходит быстрее. Отчасти потому, что в неё включён сон, глубокий, без сновидений, хотя вначале, закрывая глаза, ты видишь землянику, землянику, землянику... Скошенную траву ворошат и складывают в валки – «Коси, коса, пока роса»... Дождя не обещают, а трава «тяжёлая», нужно, чтобы полежала, – это обсуждается неоднократно и подробно. Потом ты с дядей Колей идёшь «посмотреть грибы». Видишь, конечно, не только их. Грибов набираете немного – так, «на супчик». Набредаете на земляничное место и решаете – не оставлять же!.. Когда возвращаетесь к покосу, вас уже «ищут с собаками». Но папа, рассмотрев принесённые дары леса, смягчается: «Ладно, не "фауль"». А дядя Коля, увидев сбитую косу, наоборот ворчит.
Уезжаете домой в наступающих сумерках. Ты не слышишь сборов – сидишь в машине и периодически уплываешь в сонное забытьё – большой летний день наполнил тебя до краёв. «Доченька, – осторожно будит дядя Коля, – давай ягоду в ноги поставим, чтоб не рассыпалась». Ставит ведро и корзинку на пол и кладёт на сиденье рядом с тобой охапку всяких нужных лесных цветов и трав. В машине – невероятный коктейль запахов, но ты уже не в силах различить его составляющие...
- Устала, – говорит снаружи дядя Коля, – надо было её с Масловыми домой отправить.
- Сама не поехала, – усаживаясь на пассажирское сиденье впереди, возражает папа. Оборачивается к тебе, подмигивает: Ничего! Самый большой вареник – тебе как ударнику труда.
Дядя Коля занимает водительское место, вытряхивает травяной сор из тапочек.
- Да чего там... – он по-актёрски держит паузу, будто бы прислушиваясь к работе заведённого двигателя. – Как ударнику-то – не один! Три!
- Оооой, – тянешь ты, стараясь быть интонационно-выразительной. – По-шу-ти-ли!..
Оба усмехаются, абсолютно одинаково.
2020 г.