Каждое лицо – это целая повесть, написанная морщинами, шрамами и выражением глаз. Я ловила эти мгновения стараясь запечатлеть их в своей памяти. Вот старик с лицом, испещренным паутиной прожитых лет, как старая карта сокровищ. А вот молодая девушка, с кожей, сияющей как персик.
В этой людской толчее я искала не просто красоту, а скорее – историю. Меня привлекали лица, отмеченные печатью времени, лица, рассказывающие о боли, радости, страданиях и любви. Я видела в них отражение человеческой души.
Иногда мне казалось, что я нахожусь в театре абсурда, где актеры играют свои роли без сценария. Но в этом хаосе и сумбуре я находила вдохновение, как золотоискатель, просеивающий песок в поисках драгоценных крупиц. Ведь истинная красота, как говорил Роден, – это характер.
Во время одного из обедов познакомилась с изумительной старушкой, невнятного возраста. Изольда Тихоновна – прямая, сухопарая, всегда поглощающая еду ножом и вилкой, именно поглощающая. Она Трапезничала, тщательно сортировала еду на тарелке по ей одной только известному принципу. С математической точностью, чётко разрезая ножом, как скальпелем продукты на малюсенькие кусочки. Я наблюдала за ней с особым любопытством, стараясь запомнить, и в номере сделать небольшие наброски карандашом. Уже в голове вырисовывалась картина, которую напишу по приезде домой.
Изольда Тихоновна являла собой живой артефакт, выкопанный из глубин прошлого, мумию, случайно оживленную дыханием современности. В её глазах плескались отблески давно угасших костров, в каждом движении чувствовалась поступь эпох, которые она, без сомнения, лично наблюдала. Она казалась этакой ожившей гравюрой, сошедшей со страниц старинной энциклопедии, где рядом с описанием диковинных ритуалов и исчезнувших цивилизаций красовался её сухой, аскетичный профиль.
Её трапеза напоминала священнодействие, сложный ритуал, где каждый кусочек пищи становился объектом пристального изучения, чуть ли не гадания. Она будто бы читала судьбу по прожилкам овощей, определяла грядущее по текстуре мяса. Нож и вилка в её руках становились инструментами алхимика, превращающие обыденную снедь в эликсир мудрости и долголетия. В её манере есть чувствовалась строгая геометрия, безжалостная точность, как будто она выверяла законы мироздания, опираясь на раскладку овощей и белков на тарелке.
Каждый раз, когда я видела её, мне вспоминалась фраза Оскара Уайльда: "Я люблю удовольствия. Это единственное, что не стареет". Но в случае Изольды Тихоновны, казалось, что удовольствия обходили её стороной. Она не ела, а выполняла долг, будто поддерживала жизнеспособность своего тела, как древний механизм, требующий регулярной смазки. В ней не было ни капли гедонизма, лишь неумолимая, почти религиозная преданность распорядку.
— Ой, милочка моя, какой красивый салат сегодня принесли! — проговорила Изольда Тихоновна, медленно отодвигая тарелку с салатом, похожим на рассыпанные драгоценности: ярко-оранжевые кусочки моркови словно светились изнутри, нежно-зелёный огурец переливался прозрачными каплями влаги, тонкие ломтики фиолетового редиса будто нарочно разложили вокруг прозрачного озёрца майонеза.
— А вы рисуете? — неожиданно спросила старушка, внимательно разглядывая меня поверх очков.
Я улыбнулась немного смущённо и кивнула головой.
— У меня даже есть небольшая выставка в местном музее, правда пока совсем маленькая... — тихо добавила я, стараясь скрыть гордость и волнение одновременно.
— Как интересно! — оживилась Изольда Тихоновна, поправляя серёжки в виде крошечных розочек. — Я тоже когда-то занималась живописью. В молодости много писала акварелью пейзажи родного города. Особенно мне удавались утренние туманы над Волгою...
Старушка замолчала, задумчиво глядя куда-то вдаль сквозь полупрозрачные окна столовой. Я почувствовала внезапную близость и тепло общения с этой женщиной.