Морозное безмолвие опустилось на стойбище после собрания, но в шатре Хайме-аны царила иная стужа – стужа материнского сердца. Величественная хатун, чье слово на совете звучало твердо и неоспоримо, теперь сидела у потухающего очага, пряча лицо в ладонях. Голос ее, прозвучавший в поддержку Гюндогду, против похода Эртугрула, все еще звенел в ее собственных ушах, как постыдный набат. Она проголосовала против своего сына. Против своего огненного Эртугрула.
История великого воина Эртугрула была эпично представлена в историческом сериале "Воскрешение: Эртугрул". А если бы существовала книга, повествующая о судьбе Эртугрула и его семьи, о его воинах, племени Кайи? Попробуем же представить, как бы это выглядело. Здесь публикуется цикл рассказов, основанный на сериале про Эртугрула. Это художественная интерпретация, отображающая основные события сюжета. Здесь нет цели в точности пересказать все детали. Скорее это повествование в стиле легенды или сказания, которое позволяет погрузиться в своеобразную и неповторимую атмосферу средневековых анатолийских степей и их обитателей, заглянуть в глаза и в душу любимых персонажей.
Это определенный авторский эксперимент - для души. Так как по первому сезону сериала уже написан цикл статей, то за основу рассказов взяты события второго сезона сериала про Эртугрула. Слова персонажей приводятся в авторской интерпретации.
Тревога, острее любого монгольского клинка, терзала Хайме изнутри. Она видела, как он рвался в бой – не с триумфальным кличем, а с молчаливой, обжигающей яростью отчаяния. Видела, как он пытался скрыть трясущуюся слабость левой руки под плащом, как стискивал зубы, когда неловкое движение отзывалось тупой болью. "Как? Как он собирается держать щит? Как натянет тетиву? Как устоит в седле в жестокой рубке?" – этот вопрос, немой крик ее души, бился, как пойманная птица, о стенки разума. Ей, как и всем остальным, было непостижимо, как можно воевать с такой раной.
А Эртугрул... Эртугрул не стал объяснять. Не бросил в лицо совету дерзкой надежды: "Я разработаю руку! Я заставлю ее служить снова!" Он принял удар судьбы и удар родных молча, с тем же каменным достоинством, что и его покойный отец, Сулейман-шах.
И вот – "получилось как получилось". Решение принято. Сын отстранен, унижен перед всем племенем. Его мечты о защите родной земли, о мести за обиды, нанесенные Кайи и Додурга, отложены под ледяное покрывало зимы. А она, мать, стала орудием этого унижения. Не предательницей в глазах племени – нет, мудрой хатун, думающей о благе сына и племени. Но в глазах собственного сердца?
Она подошла к медному тазу с водой, чтобы умыть лицо, смыть следы невыплаканных слез, и в тусклом отражении увидела новые седые нити в своей некогда иссиня-черной косе. Они легли невидимой пеленой, припорошив виски, будто иней на степной траве. Гордая осанка, прямая спина – все это оставалось, броня вождя, которую она носила не снимая. Но бремя этой брони в эту ночь казалось неподъемным. Каждый седой волосок – это гвоздь в ее материнскую душу, напоминание о крике Эртугруловых глаз, когда она произнесла свое "нет".
"Нелегко быть главой племени", – прошептали ее губы в тишину шатра, где только потрескивали угли. Легко ли было выбирать между безумной отвагой сына, грозившей его гибелью, и холодной осторожностью, грозившей его душевной гибелью? Легко ли было видеть, как Гюндогду, сам еще не оправившийся от ран, нанесенных Сельджан, ревниво отстаивает свою позицию против брата? Легко ли было слушать шепот Айталун, чьи слова, как яд, капали в уши других, нашептывая о ненадежности раненого бея?
Она знала: Эртугрул не поймет. Не сейчас. Его ярость и боль были слишком велики. Он видел только преграду, трусость, недоверие. Он не видел, как ее сердце кровоточит за войлочной стеной ее шатра, как каждое его движение, каждое свидетельство его физической немощи отзывается в ней острой болью. Она выбрала его жизнь – пусть искалеченную, но жизнь – над его славой. Над его гордостью. Над его пониманием.
Хайме-ана подошла к входу шатра, откинула тяжелую кошму. Холодный воздух ударил в лицо. Она сжала края чапана, ощущая, как дрожь – не от холода, а от непосильной тяжести выбора – пробегает по ее спине.
"Выживи, сын мой, – молилось ее сердце в беззвучном крике, обращенном к темным звездам. – Выживи эту зиму. Разработай руку. Докажи им всем. А потом... потом прости меня, если сможешь. Ибо быть матерью Орла – значит иногда подрезать ему крылья, чтобы он не разбился, нырнув за добычей в пропасть".
Она впустила в шатер ледяной ветер, словно надеясь, что он сдует тяжесть с ее души. Но камень – камень материнской тревоги и вины – остался у нее на груди. И седины в ее волосах стали лишь чуть заметнее.
Мама Хайме, сердце ее разрывалось между сыновьями и племенем, нашла Халиме. В глазах вдовы Сулеймана Шаха стояли слезы раскаяния: «Я ошиблась, дочь моя. Не поддержала его, когда его душа истерзана. Эртугрул нуждался в матери, а я думала о вожде…» Признание это, горькое, как полынь, стало первым шагом к исцелению.
Позже Эртугрул сам нашёл Хайме. Они смотрели друг на друга - мать и сын, одинаковыми глазами, словно вылепленные из одной глины, обожженные в одном пламени. Слова были лишни. Они просто обнялись. Ее слезы говорили громче любых извинений. «Прости, сын мой…». Эртугрул прижал мать к груди. Рана на руке ныла, но другая рана – в сердце – от этого материнского тепла начала потихоньку затягиваться.
Артук-бей, встретив вернувшегося Эртугрула, объяснил свой роковой голос на совете, глядя ему прямо в глаза: «Я голосовал не против тебя, Эртугрул. Я голосовал против войны *сейчас*. Мы расколоты, как гнилое бревно. Броситься в бой сейчас – самоубийство. Поверь, я видел лицо монгольской мощи. Нам нужно время… и единство, которого нет». Слова его были горьким лекарством истины.
... Артук бей.... Не только сталью клинка и меткостью стрелы снискал он уважение, но искусством врачевания и мудростью, глубокой, как корни священных дубов Анатолии.
Родился он не в шелесте ковыля, а меж каменных стен города, где солнце отражалось в глазури минаретов. Но душа его жаждала просторов, зова крови предков. Путь привел его в Самарканд, жемчужину Востока, где он склонялся над свитками Ибн Сины – Авиценны, ловя каждое слово Великого Целителя. Пальцы его учились находить пульс жизни, тончайший, как паутина. Он впитывал науку о соках земли и силах небесных, о гармонии телесной оболочки и духа. А после, в тишине ученых бесед, имам Матурди оттачивал его речь, уча, что слово истинное может быть острее меча и целительнее самого редкого бальзама.
Годы учения прошли. Зов крови, зов долга стал нестерпим. Но не к богатым улусам потянуло сердце Артука. Взгляд его, ясный и проницательный, обратился к западу, к Анатолии, где кочевали племена, изможденные долгой дорогой, битвами и невзгодами. Он видел их – бедных скотоводов, чьи стада поредели, чьи дети кашляли в дыму очагов, чьи старики стонали от ран, нанесенных жизнью суровой. "Знание, дарованное Великими Учителями, должно служить тем, кто в нем нуждается более всего", – решил он. И сменил шелк ученого на грубый войлок кочевника, драгоценные чернила – на пучки целебных трав.
Много лет не знала его юрта тепла хозяйки. Сердце Артука, вмещавшее боль всей степи, не спешило отдаться тихому семейному счастью. Он был верен. Верен своему выбору. Верен племени и своему Бею Коркуту, чей стан был его домом, чье слово – законом. Он стал Отучи-бей – Бей-Целитель. Его юрта была открыта для всех: для пастуха, обожженного солнцем, для воина, истекающего кровью после стычки с разбойниками или византийскими акритами, для матери, чье дитя не могло сомкнуть глаз от лихорадки.
Окружали его не только воины с натянутыми луками, но и связки сушеных трав, издававших горьковато-пряный дух: шалфей, чабрец, дикая мята, коренья, собранные в предгорьях при свете утренней звезды. Глиняные сосуды с мазями, бурлящие котлы над очагом, где варились снадобья по рецептам, почерпнутым у самого Шейха ар-Раиса (Повелителя Ученых – Ибн Сины). Он знал тайну прижигания тлеющей полынью, умел вправить вывихнутую кость с ловкостью беркута, хватывающего добычу, останавливал кровь паутиной и жгутом из конского волоса, искусно замешивал мазь "чирме" из золы сгоревшей кожи. Его руки, сильные и в то же время невероятно нежные, несли облегчение. Его голос, поставленный имамом Матурди, успокаивал, как журчание родника в зной.
Но Артук был не только целитель. Он был бей. Его слово имело вес на совете старейшин. Справедливость его была легендарной. Помнил он наставления Авиценны не только о теле, но и о душе, о равновесии. Когда вспыхивала ссора из-за пастбища или украденного коня, Артук не спешил карать. Он садился на почетный войлок, кииз, приглашал спорящих, выслушивал терпеливо, вникая в суть, как вникал в пульс больного. Глаза его, цвета темного янтаря, видели не только явное, но и сокрытое.
"Гнев – плохой советчик, как и спешка в пути безводной степью," – говаривал он. – "Небеса наделили нас разумом, чтобы искать правду, а не только мстить. Пусть каждый скажет, и пусть степной ветер унесет ложь, ибо она легка и не имеет корней. Правда же тяжела, как добрый клинок, и останется лежать перед нами." Он умел найти решение, где обидчик нес наказание, а обиженный получал удовлетворение, но без разжигания вечной вражды. Рассудительность его была щитом для племени, охранявшим его от внутренних распрей.
Бывало, сидя у вечернего костра, когда дым смешивался с первыми звездами, а сказитель заводил старинную йыр о подвигах предков, взгляд Артука устремлялся на запад. Туда, где, как шептала молва, поднялось новое знамя тюркской доблести – знамя Эртугрула Гази. Вести о его отваге, о его мудрости вождя, о его непоколебимой вере и борьбе за землю для своего народа доходили до улуса Коркута, как свежий ветер с гор. И в глазах Бея-Целителя, обычно таких сосредоточенных и спокойных, вспыхивал огонь восхищения и тихой надежды.
Судьба распорядилась так, что Эртугрул и племя Кайи присоединились к Додурга. И с того момента, как Эртугрул оказался в стойбище, вернувшись словно шторм из самой бури, Артук с живым интересом наблюдал за ним, отмечая множество деталей, которые видны лишь при личном общении.
"Вот воин," – думал Артук, перебирая в руках сухой можжевеловый стебель, чей запах будил в памяти и Самарканд, и больных, которым он помог, и споры, что он мирил. – "Воин, чей меч колет врага, но чья душа, верю, стремится к тому же, что и мои травы и мои слова – к жизни. К справедливости. К месту под небом для нашего народа." Он видел в Эртугруле не соперника, а брата по духу, идущего иной тропой к одной священной цели.
Таков был Артук-бей. Мечтатель, ставший кочевником. Ученый, ставший целителем. Горожанин, нашедший дом в степи. Его сила была не в одном клинке, но в знании, добытом у великих умов Востока, в справедливости, взлелеянной в суровых просторах Анатолии, и в глубокой верности своему племени и его вождю.
Зима сжимала стойбище в ледяные тиски все крепче. Будущее казалось черным, как уголь в самом сердце горна до того, как его коснется огонь. Над Додурга витал дух растерянности и страха.
Вернувшись на стойбище, Эртугрул, словно призрак былой мощи, вновь стал источником тревоги для Тугтекина. В шатре Коркут-бея разбилась чаша – символ раздора. Тугтекин, не в силах сдержать ярость и разочарование, крушил все вокруг. «Он вернулся! Словно призрак, чтобы отодвинуть меня в тень!» – его крики услышала Айтолун, стоявшая у входа. На ее губах играла тонкая улыбка – паутина плелась, все шло по плану змеи.
На площадке для тренировок, под взглядом Гюндогду, воины Эртугрула демонстративно игнорировали команды Тугтекина. Гнев бея Додурга вспыхнул: «Вы что, забыли, кто здесь главный?! Или вы тоже хотите последовать за изгоем?!» Напряжение висело в воздухе, густое, как пыль перед разрушительной бурей.
После шумной потасовки у шатра вождя, где страсти накалились из-за нового распределения обязанностей, появился Абдурахман. Этот воин Кайи долгие годы хранил верность своему племени, беку Сулейману и его жене Хайме, возглавившей племя после смерти мужа. Для себя он давно уже понял, что сын Сулеймана Эртугрул бей видит то, что другим невидимо, и уже подумал над тем, что всем остальным придёт в голову ещё не скоро. Абдуррахман каждый день благословлял небеса за то, что в их племени есть такой человек , который подобен путеводной звезде. Он знал, как тяжело бремя его бея, желал облегчить его в силу своих возможностей . Сейчас стоило повременить с громкими кличами, унять свою гордость и вспомнить о таком оружии , как терпение.
Весь в пыли, с рассеченной бровью, он молча подошел к шатру с клеткой – своей временной тюрьме. Охранники настороженно поднялись. Абдурахман лишь кивнул на засов.
– Открой, – сказал он хрипло. – Я сдаюсь. Сегодня не день для свободы.
Добровольное возвращение в неволю было загадкой, но в нем читалось не поражение, а тактика. Дверь захлопнулась. Абдурахман сел на солому, его фигура в клетке стала еще одним немым укором несправедливости дня.
Но тлеющая искра все же упала на порох. Хамза, пробравшийся к стойбищу, и воины Тугтекина стали свидетелями роковой встречи. Эртугрул столкнулся лицом к лицу с Гюндогду у самой окраины кишлака.
Напряжение между сыновьями Сулейман-шаха достигло точки кипения. Словно два быка, сошедшихся на узкой тропе, братья замерли. Эртугрул, не в силах смириться с бездействием, вновь попытался достучаться до Гюндогду.
– Брат, послушай! Каждая минута на вес золота! Байджу не ждет. Его лазутчики уже здесь! Нужно ударить первым, пока они не сомкнули кольцо! Рука? Я научусь драться и с одной рукой!
Но Гюндогду, измученный собственными сомнениями, давлением старейшин и тенью недавних потрясений, увидел в словах брата лишь вызов, упрек в слабости. Ревность, страх и гнев вспыхнули в нем ярче костра. Негодование, скорбь за убитых монголами воинов, всё смешалось в адский клубок.
– Хватит! – заревел он, внезапно толкнув Эртугрула в грудь. – Ты ослеплен своей гордыней! Ты губишь племя!
Драка вспыхнула мгновенно. Два могучих волка, связанных кровью и раздираемых долгом, схлестнулись на промерзшей земле. Эртугрул, сковываемый болью в левой руке, отбивался в основном правой. Гюндогду, ослепленный яростью, бил без разбора. Это было не поединок воинов, а горькая, беспощадная схватка обиженных братьев, чьи крики боли были душевными, а не физическими. Кулаки, удары, попытка схватить ятаганы.
Мама Хайме выбежала на площадь, где уже сбегалась толпа, ничто не могло остановить материнский гнев и боль. Она ворвалась в эпицентр схватки, ее голос, полный нечеловеческой силы, заставил братьев замереть: «СТОП! Вы – позор могилы отца вашего! Вы льете кровь брата, когда монголы точат ножи?! Стыд вам! Вечный стыд!» Слова ее, как ледяная вода, обрушились на их пыл, гася первый пожар братской ненависти.
Нойону донесли об стычке. Улыбка тронула его жестокие губы: «Союз рухнет, Тангут. Как гнилая стена. Готовься. Скоро мы заберем остатки». Паук готовился к пиру.
Позже Эртугрул, один в бескрайней степи, смотрел на закат, багровый, как пролитая кровь. Горечь переполняла его. «Гюндогду… Брат мой… До чего мы докатились?» – шептал он ветру, уносящему слова в никуда, к холодным звездам, взирающим на раздираемый распрей мир. Тень Нойона, длинная и хищная, уже накрывала племя Кайи.
Выпуски по сериалу "Воскрешение: Эртугрул" читайте в тематической подборке.
Материалы, расположенные на этой странице, охраняются авторским правом. Любое воспроизведение возможно только с письменного согласия автора.