— Я тебя ненавижу!
Слова повисли в воздухе, как осколки разбитого стекла. Наталья Викторовна замерла в дверях дочкиной комнаты, держа в руках грязную тарелку — очередную находку с письменного стола Олеси.
— Что ты сказала? — голос дрожал, хотя она старалась сохранить спокойствие.
— Я сказала, что ненавижу тебя! — девятнадцатилетняя дочь отвернулась от зеркала, перед, которым красила губы ярко-красной помадой. — И знаешь что? И я права! Потому что есть за что!
Тарелка выскользнула из рук Натальи Викторовны и разбилась о пол. Черепки разлетелись по комнате, один острый кусочек царапнул ногу.
— Олеся… — прошептала мать.
— Что «Олеся»? — дочь вскочила со стула. — Что ты хочешь сказать? Что я неблагодарная? Что ты всю жизнь на меня положила? Что работала на двух работах, чтобы я ни в чем не нуждалась?
Каждое слово било точно в цель. Наталья Викторовна попятилась к дверному косяку.
— Я… я только хотела…
— Хотела что? — Олеся подошла ближе, в глазах плескался огонь. — Хотела сделать из меня куклу? Марионетку, которая будет танцевать под твою дудочку?
***
Началось все восемь лет назад, когда Андрей — муж, отец, опора семьи — собрал чемодан и ушел к двадцатипятилетней секретарше.
Одиннадцатилетняя Олеся тогда плакала по ночам, а Наталья Викторовна клялась себе: «Я буду за двоих. Я дам дочери все, что она заслуживает. Я стану лучшей матерью в мире».
И стала. Вернее, старалась стать.
Работа бухгалтера в строительной фирме плюс подработка репетитором по математике. Шестнадцать часов в день, чтобы Олеся могла позволить себе брендовые джинсы, как у одноклассниц.
Чтобы могла ездить в летний лагерь. Чтобы не чувствовала себя ущербной из-за развода родителей.
Наталья Викторовна экономила на всем: покупала себе вещи в секонд-хендах, красилась дешевой косметикой, забыла, что такое кафе и кино. Зато дочь… дочь была принцессой. Красивой, ухоженной, не знающей отказа.
«Главное — чтобы она была счастлива», — повторяла себе Наталья Викторовна, глядя на усталое лицо в зеркале.
Но что-то пошло не так. Когда именно? Может, в пятнадцать, когда Олеся начала закатывать истерики из-за каждого замечания? Или в семнадцать, когда стала приходить домой под утро, не объясняя, где была?
А может, еще раньше — когда перестала говорить «спасибо» за подарки и воспринимала материнскую заботу как должное?
***
— Знаешь, что я думаю? — Олеся обошла мать и встала спиной к окну. Осенний свет делал ее силуэт призрачным. — Ты меня совсем не знаешь. Ты любишь не меня, а своё представление обо мне.
— Это неправда! — Наталья Викторовна шагнула вперед, хрустнув черепком. — Я тебя обожаю! Ты моя жизнь!
— Вот именно! Твоя жизнь! — голос дочери звенел, как натянутая струна. — А где моя жизнь? Где я?
— Ты что говоришь? Ты же…
— Я что? — Олеся перебила. — Я хорошо учусь? Да, учусь. Потому что ты каждый день спрашиваешь про оценки. Я не хожу на вечеринки? Да, не хожу. Потому что ты закатываешь сцены, если я прихожу позже десяти. Я не встречаюсь с парнями? Угадала! Потому что ты их всех считаешь недостойными твоей драгоценной дочки!
Наталья Викторовна опустилась на кровать. Ноги подкашивались.
— Но я же… я же хочу, чтобы ты не совершила моих ошибок…
— Каких ошибок? — Олеся села рядом, но не касаясь. — Ты вышла замуж в двадцать два, родила меня в двадцать девять. Это ошибка?
— Я выбрала не того человека…
— А кто тебе дал право выбирать за меня? — глаза дочери блестели от слез. — Ты думаешь, я не понимаю? Ты боишься, что я стану такой же, как ты. Что меня бросят. Что я останусь одна с ребенком на руках.
— Нет! — Наталья Викторовна схватила дочь за руку. — Я хочу, чтобы ты была лучше меня!
— Лучше? — Олеся вырвала руку. — Или удобнее?
Вопрос завис в воздухе. За окном шумел ветер, сдувая последние листья с деревьев. В квартире стояла мертвая тишина.
— Мам, — тихо сказала Олеся, — а ты знаешь, что я хочу стать психологом?
Наталья Викторовна моргнула:
— Психологом? Но ты же поступила на экономиста…
— Поступила, потому что ты сказала, что это перспективнее. Что психологи не зарабатывают денег.
— Но…
— А знаешь, что я читаю Фрейда? Что хожу на курсы по арт-терапии? Что мечтаю помогать людям, а не считать их деньги?
— Откуда у тебя деньги на курсы? — машинально спросила Наталья Викторовна.
— Вот! — Олеся вскочила. — Вот именно! Первый вопрос не «как интересно» или «расскажи подробнее». А «откуда деньги»!
— Я не хотела…
— Хотела! Потому что для тебя я — проект. Твой проект. Ты вложила в меня деньги, силы, время. И теперь ждешь отдачи.
— Какой отдачи?
— Благодарности! — Олеся раскинула руки. — Ты хочешь, чтобы я всю жизнь говорила: «Спасибо, мама, что ты меня кормила. Спасибо, мама, что покупала мне одежду. Спасибо, мама, что не дала мне стать плохой».
Наталья Викторовна почувствовала, как внутри что-то рвется. Как будто годами накапливаемое напряжение вдруг достигло предела.
— А что не так с благодарностью? — голос звучал чужим, металлическим. — Я действительно всю жизнь на тебя потратила! Я отказывалась от мужчин, которые предлагали встречаться, потому что боялась, что они будут плохо к тебе относиться! Я не покупала себе нормальную одежду, чтобы ты могла одеваться как все! Я…
— Стоп! — Олеся подняла руку. — Стоп! Слышишь, что говоришь? «Потратила на меня», «отказывалась ради тебя», «не покупала себе»… Это не любовь, мам. Это «инвестиция». И ты ждешь прибыли.
— Нет…
— Да! И знаешь, какую прибыль ты хочешь? Чтобы я никогда не выросла. Чтобы всегда была маленькой благодарной девочкой, которая будет жить по твоим правилам.
***
Наталья Викторовна встала. Медленно, как старая женщина, хотя ей было всего сорок восемь. Подошла к окну и посмотрела на свое отражение в стекле.
— Значит, я плохая мать? — спросила она тихо.
— Нет, — Олеся тоже подошла к окну. — Ты заботливая мать. Но ты не знаешь, кто я.
— Я знаю. Ты моя дочь…
— Да, я твоя дочь, но я не твоя собственность. И я хочу жить свою жизнь, а не выполнять твои ожидания.
— Но я же тебя люблю…
— Любишь. Но неправильно. — Олеся обняла себя за плечи. — Мам, ты помнишь, когда я последний раз приходила к тебе просто поговорить? Не по делу, не потому что нужно было что-то решить, а просто… поделиться?
Наталья Викторовна задумалась. И поняла, что не помнит.
— Не помнишь? — Олеся печально улыбнулась. — А я помню. Мне было четырнадцать. Я влюбилась в мальчика из параллельного класса. Пришла домой вся сияющая, хотела рассказать. А ты сказала: «Рано тебе еще об этом думать. Лучше бы учебу подтянула».
— Я хотела…
— Защитить меня. Знаю. Но от чего? От чувств? От жизни?
— От боли…
— А что, если я готова к боли? — Олеся повернулась к матери. — Что, если я хочу ошибаться, падать, подниматься? Что, если я хочу быть живой, а не правильной?
— Но я боюсь… — голос Натальи Викторовны сорвался. — Я боюсь, что ты повторишь мои ошибки. Что тебе будет больно…
— Мам, — Олеся взяла мать за руки, — а ты подумала, что мне сейчас больно? Что я задыхаюсь в этой заботе? Что я не могу дышать от твоих ожиданий?
— Нет… — прошептала Наталья Викторовна.
— Вот и я не думала, что ты боишься. Я думала, что ты меня контролируешь, потому что не доверяешь. А ты просто… боишься.
Они стояли у окна, держась за руки. За стеклом кружились желтые листья, и в этом танце было что-то грустное и красивое одновременно.
— Олесь, — тихо сказала Наталья Викторовна, — а что мне делать? Как быть матерью, если не заботиться? Не защищать?
— Заботиться можно по-разному. Защищать — тоже. — Олеся сжала материнские пальцы.
— Можно спросить, что я чувствую, вместо того чтобы говорить, что я должна чувствовать. Можно выслушать, вместо того чтобы сразу давать советы. Можно доверять мне.
— А если ты ошибешься?
— Ошибусь. И что? Ты же тоже ошибалась. И выжила.
— Но мне было так тяжело…
— Мам, — Олеся обняла мать, — а что, если я сильнее тебя? Что, если я справлюсь с тем, с чем ты не справилась?
Наталья Викторовна прижала дочь к себе. Вдруг она почувствовала, какая Олеся теплая, живая, взрослая. Не маленькая девочка, которую нужно оберегать, а молодая женщина, которая имеет право на собственную жизнь.
— Я так боюсь тебя потерять… — прошептала она.
— А я боюсь никогда не стать собой. — Олеся отстранилась и посмотрела в глаза матери. — Мам, я не хочу тебя ненавидеть. Но я не знаю, как еще до тебя достучаться.
— Достучалась, — Наталья Викторовна слабо улыбнулась. — Громко получилось, но… достучалась.
***
Они убирали черепки вместе. Молча, осторожно, каждый кусочек складывали в пакет. Наталья Викторовна поранила палец об острый край, и Олеся принесла пластырь.
— Спасибо, — сказала мать.
— Не за что, — ответила дочь.
И в этом коротком диалоге было больше тепла, чем в годах материнских нравоучений и дочерних протестов.
— Олесь, — сказала Наталья Викторовна, заклеивая порез, — расскажи мне про эти курсы. Про арт-терапию.
— Правда хочешь знать?
— Очень.
— Там учат помогать людям выражать свои чувства через творчество. Рисование, лепка, музыка… — глаза Олеси загорелись.
— Представляешь, можно лечить души без таблеток? Просто дать человеку краски и бумагу, и он сам найдет выход из своей боли.
— Красиво, — Наталья Викторовна слушала, не перебивая. — А как ты об этом узнала?
— Из книг. Из интернета. Сначала для себя искала — как справиться с… — она запнулась, — с нашими отношениями. А потом поняла, что хочу помогать другим.
— Понятно.
— Мам, ты не злишься, что я потратила деньги на курсы?
— Нет. Я думаю о том, что не знала, как тебе тяжело. Что ты искала способы справиться с болью… а я эту боль усиливала.
— Ты не специально.
— Не специально. Но факт остается фактом.
Они доубирали комнату. Наталья Викторовна села на кровать, Олеся — на стул у стола.
— Что теперь? — спросила мать.
— Не знаю. Может, попробуем быть… друзьями?
— Друзьями?
— Ну, не друзьями. Мамой и дочкой. Но… по-новому. Без контроля. Без ожиданий. Просто… близкими людьми.
— Я не знаю, как это — быть матерью без контроля.
— А я не знаю, как это — быть дочерью без вины за то, что я не такая, как ты хочешь.
— Значит, будем учиться?
— Будем.
***
Вечером они пили чай на кухне. Наталья Викторовна рассказывала о работе, о том, как директор опять кричал из-за налоговой проверки. Олеся слушала, задавала вопросы, сочувствовала.
— Знаешь, — сказала Наталья Викторовна, — я давно не разговаривала с тобой просто так. Без повода.
— Мне тоже нравится, — Олеся обхватила кружку ладонями. — Мам, а расскажи про папу. Какой он был, когда вы познакомились?
— Зачем тебе это?
— Просто интересно. Я его почти не помню. А ты никогда не рассказывала.
— Не хотела, чтобы ты думала плохо о нем.
— А теперь хочешь?
— Теперь… не знаю. Может, ты имеешь право знать правду?
— Имею.
Наталья Викторовна рассказала. Про то, как Андрей ухаживал за ней, как они мечтали о будущем, как он менялся после рождения дочери. Про ссоры, недопонимания, про то, как любовь превратилась в привычку, а привычка — в раздражение.
— Он не был плохим, — сказала она в конце. — Просто… мы не подошли друг другу.
— А ты сейчас хочешь кого-то встретить?
— Я? — Наталья Викторовна растерялась. — Не думала об этом.
— Почему?
— Потому что… ты же против…
— Я? — теперь удивилась Олеся. — Мам, я никогда не была против. Я была против того, что ты делаешь вид, будто мне шестнадцать лет, и спрашиваешь разрешения на все.
— Но ты…
— Я хочу, чтобы ты была счастлива. По-настоящему. А не играла роль идеальной матери.
— Но я же мать…
— Мать. Но еще и женщина. И человек. У которого есть право на свою жизнь.
Наталья Викторовна посмотрела на дочь и вдруг поняла: да, Олеся права. Она давно забыла, что помимо материнства у нее есть еще какие-то потребности. Что она может хотеть чего-то для себя, а не только для дочери.
— Спасибо, — сказала она.
— За что?
— За то, что открыла мне глаза. Больно, но… необходимо.
— Мам, а ты помнишь, что сказала мне сегодня? Что я твоя жизнь?
— Помню.
— Так вот: я не хочу быть чьей-то жизнью. Я хочу быть частью твоей жизни. Важной частью. Но не единственной.
— Понятно.
— А еще я хочу, чтобы ты гордилась мной. Не за то, что я выполняю твои требования, а за то, что я становлюсь собой.
— Горжусь, — Наталья Викторовна протянула руку через стол. — Тем, что ты смогла мне все это сказать. Что не побоялась меня расстроить.
— Я очень боялась, — Олеся сжала материнскую ладонь. — Но еще больше боялась потерять тебя.
— Больше не потеряешь.
— Обещаешь?
— Обещаю. А ты обещаешь больше не говорить, что ненавидишь меня?
— Обещаю. Но только если ты перестанешь давать мне поводы для этого.
— Постараюсь.
Они сидели, держась за руки, и за окном медленно опускалась темнота. Наталья Викторовна думала о том, что сегодня она потеряла дочь-куклу, но приобрела дочь-человека. И это было больно, но правильно.
А Олеся думала о том, что наконец-то может дышать полной грудью. И что завтра, возможно, она впервые за долгое время придет домой с желанием рассказать матери о своем дне.
Не из вежливости. Не из чувства долга.
А просто потому, что ей будет интересно поделиться с самым близким человеком.
С мамой.
🦋Напишите, что думаете об этой ситуации? Обязательно подписывайтесь на мой канал и ставьте лайки. Этим вы пополните свою копилку, добрых дел. Так как, я вам за это буду очень благодарна.😊🫶🏻👋