Он был лучшим стражем порядка в Бергхейме. Его уважали, ему доверяли. Но каждую ночь, когда всходила луна, он становился тем, на кого сам же и охотился. В городе, охваченном ужасом, только один человек начал догадываться о страшной правде. Его напарник, его лучший друг. И эта догадка приведёт их к финалу, где не будет победителей.
Холод. Это было первое, что он почувствовал. Не бодрящая утренняя прохлада, а глубокий, въедливый холод, который, казалось, проникал до самых костей. Капитан Эрик Ларсен открыл глаза. Над ним простиралось низкое серое небо, едва видное сквозь густое переплетение сосновых ветвей. Воздух был тяжёлым и влажным, пах прелой хвоей, сырой землёй и чем-то ещё, чем-то смутно знакомым, металлическим и тошнотворным. Кровью. Он лежал на боку, свернувшись калачиком, словно пытаясь защититься от этого всепроникающего озноба. Его тело было одной сплошной, ноющей болью. Мышцы гудели так, будто их всю ночь рвали на части. Он медленно, с усилием сел, опираясь на руки. Ладони тут же погрузились в мокрую грязь. Он оглядел себя. Его форменные брюки были разорваны в нескольких местах, а китель, который он так и не снял вчера вечером, был безнадёжно испачкан и тоже имел длинную прореху на рукаве. Под ногтями забилась чёрная земля, смешанная с чем-то тёмным и липким. Эрик не стал присматриваться. Он и так знал, что это. Он уже давно перестал удивляться, просыпаясь в лесу после таких ночей. Удивление сменилось тупой привычной мукой, ритуалом, который нужно было просто пережить до следующего раза. Он с трудом поднялся на ноги, опираясь о ствол ближайшей сосны. Голова кружилась, перед глазами плыли тёмные пятна. Ему нужно было домой, быстро, пока город окончательно не проснулся, пока первые грибники или собачники не набрели на него в таком виде. Он знал эти тропы лучше, чем улицы родного портового городка. Лес был его второй тюрьмой, его тайным убежищем. Он двинулся в сторону города, стараясь держаться в тени деревьев, ступая почти бесшумно, как дикий зверь. Его квартира находилась на самой окраине, в старом кирпичном доме у леса. Это было не случайно. Он проскользнул в подъезд, молясь, чтобы не встретить соседку, старую фру Эльзу, которая вставала с первыми чайками. Ему повезло. Дверь его квартиры закрылась за ним с тихим щелчком, отрезая его от остального мира.
Ритуал начался. Он сорвал с себя остатки одежды и бросил их в чёрный мусорный мешок, который потом сожжёт. Затем встал под душ. Ледяные струи обжигали кожу, но он не обращал внимания. Он тёр себя жёсткой мочалкой до красно, снова и снова, пытаясь смыть с себя не только грязь и кровь, но и саму память о прошедшей ночи, о звериной ярости, о пьянещем запахе страха, о хрусте костей. Когда вода, стекавшая в слив, стала снова прозрачной, он вышел. В зеркале на него смотрел измождённый мужчина лет тридцати пяти, с резкими, словно высеченными из скалы чертами лица и глазами, в которых застыла вековая усталость. Глубокие тени под глазами делали его похожим на призрака, но рука, державшая бритву, не дрогнула. Через 10 минут лицо было гладко выбрито. Ещё через пять он уже был в идеально отглаженной полицейской форме. Капитан Ларсен, строгий, молчаливый, авторитетный образец выдержки. Он налил себе чашку крепчайшего чёрного кофе и выпил его залпом, не чувствуя вкуса. В этот момент зазвонил телефон. На экране высветилось "Тобиас Рен". "Да", - ответил Эрик, ровным, лишённым эмоций голосом. "Эрик, привет. Извини, что так рано", - голос Тобиаса на другом конце был, как всегда, бодрым и полным энергии. "Ты уже проснулся? У нас вызов. Опять наш зверь наследил. На этот раз всё серьёзно. Похоже, не просто скотину задрал. Дачный посёлок Сольвик. Жду тебя там". "Еду", - коротко бросил Эрик и нажал отбой. Он на мгновение замер посреди комнаты, закрыв глаза. Сольвик. Это было недалеко от того места, где он очнулся. Он всё понял. Он надел фуражку, бросил последний взгляд на своё отражение и вышел, снова превратившись в капитана Ларсена, который едет расследовать преступление. Преступление, которое он сам совершил.
Прибыв на место, он увидел знакомую картину. Полицейские машины с мигалками, суетящиеся эксперты в белых комбинезонах, испуганные лица местных жителей, сбившихся в кучу за оградой. Тобиас уже ждал его у натянутой ленты оцепления. "Жуткое дело, Эрик", - сказал он, понизив голос. "Сторож местный, старик Олав. Пил много, но мужик безобидный был. Разорван в клочья". Эрик кивнул и, пригнувшись, прошёл под лентой. Он с профессиональным хладнокровием начал осмотр. Он видел то, что уже знал. Огромные нечёткие следы лап в грязи, следы борьбы, кровь, впитавшаяся в рыхлую землю. Он слушал доклады коллег, отдавал распоряжения, делал пометки в блокноте. Его лицо было непроницаемой маской. Никто и представить не мог, какая буря вины и отвращения бушует у него внутри. Он подошёл ближе к телу, накрытому брезентом. Один из экспертов приподнял край. Эрик заставил себя смотреть, и в этот момент его взгляд зацепился за землю рядом с жертвой. Он увидел нечто, что заставило его сердце на мгновение остановиться. Яркий, чёткий отпечаток протектора его собственных армейских ботинок, оставленный, когда он уже в человеческом обличье приходил в себя на рассвете. Он медленно выпрямился, и его глаза встретились с изучающим взглядом Тобиаса. В этот момент капитан Ларсен почувствовал, что лёд под его ногами начал трескаться.
Кабинет уголовного розыска в Бергхеймском полицейском участке был прокуренным, заваленным папками и пропахшим запахом дешёвого кофе и застарелого отчаяния. Но для сержанта Тобиаса Рена это было место силы. Он стоял перед большой картой города и окрестностей, прикреплённой к пробковой доске. Карта была его полем битвы, его шахматной доской. Десятки красных флажков отмечали места, где за последние месяцы появлялся Бергхеймский зверь. Каждое нападение было тщательно изучено, каждый факт занесён в отдельную папку. Тобиас был следователем от Бога, дотошным, внимательным к деталям и обладающим почти сверхъестественной интуицией. Он был полной противоположностью своему напарнику и другу. Если Эрик был молчаливой скалой, то Тобиас был бурным потоком. Он восхищался холодной логикой и выдержкой Ларсена. Считал его своим наставником и лучшим полицейским, которого он когда-либо знал. Именно поэтому странности, которые он замечал, беспокоили его всё сильнее. "Эрик, подойди на секунду", - позвал он, когда Ларсен вошёл в кабинет, вернувшись с места преступления. Его лицо, как всегда, было непроницаемо, но Тобиас научился различать в его глазах едва уловимые тени. Сегодня они были особенно тёмными. "Я тут кое-что набросал". Эрик подошёл к карте. Тобиас взял указку и начал водить ею по флажкам. "Смотри, Эрик, какая странная закономерность. Я проверил все даты по лунному календарю за последние полгода. Каждое, абсолютно каждое нападение строго в ночь полнолуния или за день до него. Статистика стопроцентная. Это уже не совпадение, это система". Эрик молча смотрел на карту. Он чувствовал, как капля пота медленно стекает по его спине под кителем. "Маньяки часто привязываются к датам. Луна... праздники, годовщины", - его голос звучал ровно, по-прокурорски. "Это ни о чём не говорит". "Может быть", - не сдавался Тобиас, - "но есть и ещё кое-что, и это ещё страннее". Он обвёл указкой два больших района на карте. "Вот смотри. Зверь словно очерчивает город по периметру, по окраинам, по лесным массивам, но он никогда ни разу не заходил вот сюда". Указка ткнулась в большой спальный район на западе, и вот сюда – она переместилась в центр. "В нашем с тобой квартале и в центре, где наше управление, не было ни одного случая, ни одной даже задранной кошки. Он словно обходит эти места, словно знает, куда нельзя соваться". Эрик почувствовал, как внутри всё сжалось. Он знал, почему зверь не трогал эти районы. Инстинкт, даже в зверином обличье, заставлял его держаться подальше от своего логова и логова своего друга, единственного человека, который был ему дорог. "Это тоже можно объяснить логически, Тобс", - сказал он, заставляя себя звучать убедительно. "В центре всегда многолюдно, патрули, камеры, а наш район просто пока не попал в его маршрут. Не надо искать чёрную кошку в тёмной комнате, особенно если её там нет. Давай сосредоточимся на реальных зацепках. Мне тут оперативники доложили, что недавно из колонии освободился один персонаж, рецидивист по кличке Бенке. Сидел за убийство с особой жестокостью, известен своей нелюбовью к людям и любовью к лесу. Давай отработаем его. Проверь его алиби на все даты нападений". Тобиас нахмурился, но кивнул. Версия с Бенке была логичной, рабочей. Возможно, он и впрямь слишком увлёкся конспирологией. "Хорошо, займусь им прямо сейчас", - сказал он, отходя от карты.
Днём они работали бок о бок, а вечером, как это часто бывало, пошли поужинать в небольшое кафе рядом с пристанью. Это был их маленький ритуал. За тарелкой тушёной оленины Тобиас немного расслабился. "Лив моя, сканцы на выходных печь собирается", - сказал он с улыбкой. "Аня просила дядю Эрика в гости позвать. Может, заглянешь в субботу? Посидим по-человечески, отдохнёшь от всего этого". Эрик почувствовал укол чего-то тёплого и одновременно болезненного. Он представил себе уютную кухню Тобиаса, смех его маленькой дочки, запах свежей выпечки, мир, который был для него навсегда закрыт. "Спасибо, Тобс, но не смогу. Дел по горло, сам понимаешь". Он отвёл взгляд. "Надо бумаги закончить". "Вечно ты в своей работе", - вздохнул Тобиас, но настаивать не стал. Он слишком хорошо знал своего друга. Они вышли из кафе. Улица уже погрузилась в синие сумерки. Эрик смотрел на небо. На нём, бледным пятном, уже проступал тонкий серп растущей луны. Он чувствовал её зов, тихий, но настойчивый шёпот в крови. Он попрощался с Тобиасом и пошёл домой, зная, что ему предстоит очередная долгая ночь борьбы с самим собой. А Тобиас вернулся в свой пустой кабинет, снова подошёл к карте и ещё долго смотрел на красные флажки, не в силах избавиться от ощущения, что он упускает нечто важное, нечто ужасное, что находится прямо у него под носом.
До следующего полнолуния оставалось двое суток, и мир Эрика Ларсена начал медленно рассыпаться на части. Это был не резкий обвал, а медленная мучительная эрозия реальности. Каждый раз всё начиналось одинаково. Сперва обострялись чувства. Он сидел в своём кабинете, пытаясь сосредоточиться на отчёте, но не мог. Он слышал тиканье часов в соседнем помещении, приглушённый разговор оперативников в коридоре, шелест шин патрульных машин за окном. Все эти звуки сливались в оглушительную, невыносимую какофонию. Запахи становились почти осязаемыми. Аромат кофе из автомата, слабый запах духов у секретарши, даже пыль на папках. Всё это било в нос, вызывая тошноту. Свет обычной настольной лампы казался ослепительным прожектором, заставляя глаза болеть. Мир становился слишком громким, слишком ярким, слишком навязчивым. Вместе с этим приходила и раздражительность. Он становился похож на натянутую до предела струну, готовую лопнуть от малейшего прикосновения. Молодой стажёр, робко спросивший его о какой-то мелочи в протоколе, был встречен таким ледяным, яростным взглядом, что парень отшатнулся и пролепетал извинения. Эрик сорвался на него из-за пустяка, накричав за неправильно поставленную запятую. Весь отдел замер. Тобиас, ставший свидетелем этой сцены, подошёл к нему позже, когда они остались одни. "Эрик, ты чего? Что с тобой происходит? Ты никогда так себя не вёл?" - спросил он с неподдельным беспокойством. "Ничего", - отрезал Эрик, глядя в стол. "Просто устал от идиотов". Но это была ложь. Он устал не от идиотов. Он устал от самого себя, от этой бесконечной изматывающей борьбы.
Ночью ему снова приснился тот самый кошмар, ставший частью его жизни. Он снова был тринадцатилетним подростком в походе с отцом в глухой скандинавской тайге. Треск костра, звёздное небо, отцовские рассказы о созвездиях, а потом внезапный леденящий душу рык из темноты. Нечто огромное, тёмное, с горящими в лунном свете глазами, разрывающее их палатку в клочья. Он помнил крик отца, который оттолкнул его в сторону, заслонив собой. Помнил острую обжигающую боль в плече, когда клыки сомкнулись на его плоти, а потом тишина и одинокая, полная луна, безразлично взирающая на него сверху. Этот укус не просто оставил шрам на его плече, он впрыснул в его кровь вечное проклятие, отравил его душу, навсегда связав его с луной. Он был не просто монстром, он был жертвой, обречённой вечно носить в себе смерть своего отца.
Вечером, за день до полнолуния, он поехал не домой, а в небольшой каменный домик на самой дальней окраине Бергхейма, который он купил несколько лет назад специально для этих целей. Он никому не говорил об этом доме, даже Тобиасу. Это было его чистилище. Он спустился в холодный сырой подвал. Воздух здесь был спёртым, пахло землёй и ржавым металлом. К бетонной стене была намертво прикручена толстая стальная цепь с тяжёлыми кандалами на конце. Каждый месяц в эту ночь он добровольно становился своим собственным тюремщиком.
Он защёлкнул кандалы на запястьях и лодыжках, проверяя их прочность. Он надеялся, отчаянно надеялся, что на этот раз они выдержат, что он сможет удержать зверя внутри, запереть его в этой бетонной коробке до утра. Он сел на холодный пол, прислонившись спиной к стене, и закрыл глаза. Его тело уже начало бить мелкая дрожь. Он боролся. Он концентрировался на образе Тобиаса, на его улыбке, на лице его дочки Ани. Он пытался удержаться за свою человечность, за эти тонкие ниточки, связывающие его с миром людей, но он уже чувствовал, как поднимается из глубин его сознания нечто древнее, голодное и беспощадное.
Тем временем в полицейском участке Тобиас Рен с разочарованием закрывал папку с делом Бенке. Он лично съездил в соседний город, где рецидивист отмечался у участкового. На момент двух последних нападений у того было железное алиби. Он находился в вытрезвителе после пьяной драки. Версия, подкинутая Эриком, рассыпалась в прах. Тобиас снова подошёл к своей карте. Он убрал фотографию Бенке и снова остался один на один с этими загадочными красными флажками. И снова его взгляд притянулся к двум безопасным зонам. Почему? Почему зверь, такой хаотичный и жестокий, демонстрирует такую странную, почти разумную избирательность? Отбросив официальные версии, он позволил себе на мгновение подумать о немыслимом. Что если зверь не просто животное или маньяк? Что если он один из своих? Мысль была настолько дикой и предательской, что он тут же её отогнал. Но она, подобно червю, уже успела проникнуть в его сознание, и избавиться от неё было невозможно.
Ночь была пыткой. Цепи, в которые Эрик себя заковал, оказались не спасением, а лишь временной преградой для той первобытной силы, что бушевала в его крови. Он слышал, как металл скрипит и стонет под нечеловеческим давлением. Он чувствовал, как его собственные кости ломаются и меняют форму, как рвётся кожа, уступая место густой чёрной шерсти. Боль была невыносимой, но она была ничем по сравнению с мукой угасающего сознания, когда его человеческое "я" тонуло в багровом тумане звериной ярости. Последнее, что он помнил перед тем, как окончательно провалиться во тьму – это оглушительный треск. Цепь не выдержала. Зверь был на свободе, и на этот раз он был голоднее и злее, чем когда-либо, подпитываемый днями стресса и отчаянной борьбы.
Утро встретило Бергхейм новостью, от которой кровь стыла в жилах. Новое нападение было не просто жестоким, оно было демонстративным. На окраине города, на территории старой лесопилки был найден растерзанным ночной сторож. Место было выбрано не случайно. Оно находилось на самой границе того безопасного района, где жил Тобиас. Словно зверь подошёл к запретной черте так близко, как только мог. Эрик и Тобиас прибыли на место одними из первых. Эрик, как всегда, был собран и деловит, но внутри у него всё застыло от ужаса. Он смутно помнил эту ночь. Запах свежих опилок, лай собаки, а потом тишина. Тобиас же был необычайно молчалив. Он не строил версий, не делился наблюдениями. Он ходил по территории лесопилки медленно. Его взгляд был цепким и внимательным. Он осматривал каждый сантиметр грязной, раскисшей от ночного дождя земли. Эрик старался держаться от него подальше, занимаясь опросом первых свидетелей, но он чувствовал на себе его взгляд, тяжёлый и изучающий. А потом Тобиас замер. Он стоял у большой лужи, в которой смешались вода, грязь и тёмные пятна крови. Он смотрел не на тело, а на землю рядом с ним. Эрик проследил за его взглядом и почувствовал, как по спине пробежал ледяной пот. Рядом с нечётким отпечатком огромной звериной лапы был ещё один след. Чёткий, глубокий, оставленный человеком. Отпечаток тяжёлого армейского ботинка с характерным агрессивным рисунком протектора. Точно такие же ботинки были на ногах у Эрика прямо сейчас. Их выдавали в качестве служебной обуви всему капитанскому составу, но Эрик носил их постоянно, предпочитая удобство уставным туфлям. Тобиас медленно поднял голову и посмотрел прямо на Эрика. В его глазах не было обвинения. Там было нечто худшее – сомнение, глубокое, страшное сомнение, которое заставило его друга на мгновение показаться ему чужим. Эрик отвёл взгляд первым.
Они вернулись в отдел в гнетущем молчании. Каждый думал о своём. Эрик лихорадочно соображал, как он мог оставить такой след, как мог совершить такую ошибку. Тобиас же прокручивал в голове последние месяцы. Странную замкнутость друга, его усталость после ночей полнолуния, его странное знание маршрутов зверя. И вот теперь этот след. Всё это складывалось в картину, настолько дикую и немыслимую, что его мозг отказывался её принимать.
Днём, когда они сидели в кабинете, разбирая бумаги, Тобиас поднялся, чтобы налить себе кофе. Проходя мимо стола Эрика, он "случайно" споткнулся и выплеснул горячий напиток прямо на ботинок друга. "Ой, Эрик, прости, чёрт!" - воскликнул он с преувеличенным раскаянием. "Руки-крюки, давай я вытру". Он схватил со стола пачку салфеток и, опустившись на колено, принялся вытирать ботинок. Эрик сидел неподвижно, глядя на него сверху вниз, а Тобиас, усердно работая салфеткой, не столько вытирал кофе, сколько изучал подошву. Рисунок протектора. Он был идентичен тому, что он видел на лесопилке, до мельчайшей детали, до маленькой щербинки на каблуке. Тобиас выпрямился. Его лицо было бледным. "Всё в порядке", - сказал он слишком спокойно.
Для Тобиаса Рена это был момент истины. Первая настоящая трещина прошла по монолиту его мира. Он всё ещё не мог поверить, всё ещё отчаянно искал другие объяснения, но червь сомнения, крошечный и незаметный, уже глубоко вгрызся в его душу, и теперь он начал свою разрушительную работу. С этого момента сержант Рен начал своё собственное тайное расследование, и главным подозреваемым в нём был его лучший друг.
Эрик не был глупцом. Он почувствовал перемену в Тобиасе немедленно. Это было нечто неуловимое, но абсолютно реальное. Пропала былая лёгкость в общении. Шутки стали редкими и натянутыми. Вместо этого в поведении друга появилась напряжённая внимательность. Тобиас начал задавать странные окольные вопросы. "Эрик, где ты был в ту ночь, когда напали на сторожа? А, точно, ты же говорил, что дома отсыпался". "Слушай, а твои старые армейские ботинки ещё живы? Удобные были, наверное". Каждый такой вопрос был для Эрика ударом крошечного молоточка по натянутому нерву. Он понял, что Тобиас подозревает его, что его лучший друг, его единственный друг, начал на него охоту.
С этого дня началась тихая, изматывающая война, которая велась не в перестрелках, а в недомолвках, взглядах и тщательно выверенных действиях. Эрик, используя весь свой полицейский опыт, начал активно заметать следы. Он стал параноидально осторожен. После каждой ночи он сжигал одежду, чистил обувь до блеска, проверял каждый сантиметр своего тела и квартиры. Он начал создавать ложные улики, чтобы увести расследование в сторону. Однажды, зная, что зверь внутри него снова выйдет на охоту, он заранее украл из вольера соседа-охотника клок шерсти огромного норвежского элкхаунда и после трансформации "случайно" оставил его на месте нападения. Экспертиза пришла к выводу, что зверь – это, скорее всего, одичавшая собака-мутант, что на время успокоило общественность и пустило следствие по ложному пути. Он ненавидел себя за это. Он обманывал людей, которые ему доверяли. Он манипулировал другом, который искал правду. Но инстинкт самосохранения, звериный и человеческий одновременно, был сильнее мук совести.
Тобиас, в свою очередь, вёл свою партию в этой смертельной игре. Он действовал в тайне по ночам, когда в отделе никого не было. Он запрашивал данные GPS-трекера их патрульной машины, сопоставляя её маршруты с передвижениями Эрика в ночи нападений. Он тайно проверял биллинг мобильного телефона друга, отмечая странные периоды неактивности, совпадавшие с полнолуниями. Он находил мелкие нестыковки в отчётах Эрика, крошечные детали, которые тот упускал, будучи слишком сосредоточенным на общей картине. Каждый новый факт был как капля яда, отравляющая его веру в друга. Он не спал ночами, прокручивая в голове разговоры, жесты, взгляды. Он похудел, осунулся, стал раздражительным дома. Его жена Лив с тревогой спрашивала, что случилось, но он лишь отмахивался, не в силах поделиться с ней этим кошмаром.
Напряжение между ними достигло апогея во время одной из операций. Поступил сигнал о вооружённом ограблении магазина. Эрик и Тобиас первыми прибыли на место. Преступник, зажатый в угол, открыл беспорядочную стрельбу. Одна из пуль срикошетила от стены и полетела прямо в Тобиаса. Он не успел среагировать, но Эрик, двигаясь с нечеловеческой скоростью, рванул его в сторону, принимая удар на себя. Пуля попала в бронежилет, но удар был такой силы, что сбил его с ног. Через секунду они уже вдвоём, действуя как единый отлаженный механизм, обезвредили и скрутили преступника. Когда всё было кончено, они сидели в патрульной машине. Адреналин отступал. Тобиас повернулся к Эрику. "Ты спас мне жизнь", - сказал он тихо. "Это моя работа", - ответил Эрик, не глядя на него. Тобиас смотрел на профиль своего друга, на его сильные руки, на спокойное, уверенное лицо. И в этот момент он почувствовал приступ отчаяния. Как? Как этот человек, этот герой, который только что без колебаний подставился под пулю ради него, мог быть тем безжалостным чудовищем, которое разрывает людей на части? Это не укладывалось в голове. Может быть, он сошёл с ума? Может, он видит то, чего нет, и его подозрение – плод больного воображения и усталости. В этот момент ему отчаянно захотелось поверить, что он ошибается. Но, бросив взгляд на руки Эрика, он заметил, как тот, думая, что Тобиас не видит, поморщился и потёр ушибленное место на груди. И Тобиас увидел, с какой невероятной скоростью под разорванной тканью рубашки исчезал, бледнея на глазах, огромный уродливый синяк. Регенерация была сверхъестественно быстрой. И эта маленькая деталь, незаметная для любого другого, для Тобиаса стала ещё одним гвоздём в крышку гроба его надежды.
Сомнения Тобиаса превратились в одержимость. Он понимал, что косвенных улик и странных совпадений недостаточно. Ему нужно было нечто материальное, неопровержимое, нечто, что можно положить на стол начальству и сказать: "Вот оно". И тогда он вспомнил. Он заперся в архиве, подняв старые покрытые пылью папки. Почти год назад, ещё до того, как в городе начали говорить о Бергхеймском звере, было странное дело. На туриста в лесу напал, как тогда решили, медведь-шатун. Мужчина выжил, но был сильно покалечен. Дело в итоге закрыли. Тобиас помнил, что Эрик вёл это расследование. Он начал лихорадочно перебирать материалы дела и нашёл. В пакете с вещественными доказательствами среди фотографий и протоколов лежал маленький прозрачный пакетик. Внутри – крошечный, с ноготь, клочок тёмной, почти чёрной ткани с грубым плетением. В отчёте было указано, что он был найден зажатым в руке пострадавшего. Тогда на него не обратили внимания, но Тобиас обратил. Он замер, глядя на этот клочок, потому что он мгновенно вспомнил. У Эрика был старый тяжёлый плащ из точно такой же ткани. Он носил его постоянно в холодное время года, но потом, как раз около года назад резко перестал. Тобиас несколько раз спрашивал, куда делся его любимый плащ, но Эрик лишь отмахивался, говорил, что отдал его кому-то. Тобиас ему тогда поверил. Теперь он в этом не был уверен.
План созрел мгновенно, рискованный и подлый. Он чувствовал себя предателем, но остановиться уже не мог. На следующий день он позвонил Эрику. "Эрик, привет. Слушай, у меня дурацкая просьба", - начал он как можно более беззаботным тоном. "Сестра переезжает. Надо помочь ей шкаф тяжёлый перевести. А у меня спину прихватило. Ты не мог бы помочь после работы? С меня пиво и вечная благодарность". Эрик на том конце провода на мгновение замолчал. Тобиас почти физически ощутил его подозрительность, но отказать в такой просьбе другу было бы слишком странно. "Хорошо", - наконец ответил Эрик. "Без проблем, заезжай за мной". Квартира Эрика встретила Тобиаса своей обычной холодной аскетичной чистотой. Здесь не было ничего лишнего, ничего личного. Пока Эрик на кухне наливал им по стакану воды, Тобиас под выдуманным предлогом проскользнул в спальню. Сердце бешено колотилось. Он чувствовал себя вором. Он быстро открыл дверцу большого платяного шкафа и почти сразу увидел его. В самом дальнем тёмном углу, заброшенный и забытый, висел тот самый плащ. Тобиас осторожно достал его. Ткань была плотной и грубой на ощупь. Он быстро осмотрел рукава и нашёл. На правом рукаве, чуть ниже локтя, был аккуратно, почти незаметно заштопанный разрыв. Форма разрыва идеально совпадала с формой клочка ткани в пакете вещдоков. У Тобиаса перехватило дыхание. Дрожащими руками он достал из кармана маленькие маникюрные ножницы. Он чувствовал себя последней сволочью, но отступать было поздно. Он вырезал крошечный, микроскопический образец ткани с внутреннего шва, чтобы это было незаметно, и быстро сунул его в карман. В этот момент в комнату вошёл Эрик. "Нашёл что-то интересное?" - спросил он тихо. Его голос был спокойным, но в нём слышались стальные нотки. Тобиас вздрогнул и резко обернулся. Он засунул плащ обратно в шкаф, стараясь, чтобы его движения не выглядели суетливыми. "Да, так, просто смотрю, какой у тебя порядок", - пробормотал он, чувствуя, как горит его лицо. "Не то, что у меня. Ну что, поехали твоему шкафу помогать". "Моему шкафу?" - переспросил Эрик, и в его глазах промелькнуло что-то похожее на жалость. "Ах да, поехали". Когда они выходили из квартиры, Тобиас почувствовал на своей спине тяжёлый, всепонимающий взгляд друга. Ему не нужно было ничего говорить. Оба молчаливо признали, что игра перешла на новый, смертельно опасный уровень. Дружбы больше не было. Остались только охотник и добыча. И было уже неясно, кто из них кем является.
Через 2 дня Тобиас получил результаты неофициальной экспертизы, которую он заказал через знакомого криминалиста в областном центре. Ответ был коротким и однозначным: "Образец номер один (Вещдок из архива) и образец номер два (ткань с плаща) полностью идентичны по составу, структуре и красителю". Тобиас сидел в своей машине на парковке у отдела и несколько раз перечитал это сообщение. Вот оно – материальное доказательство, веское основание для того, чтобы пойти к начальству, получить ордер на арест и обыск. Но он сидел неподвижно, глядя на серую стену здания, где они проработали вместе столько лет. Арестовать Эрика Ларсена, героя отдела, лучшего опера, своего друга... Это было всё равно, что обвинить в убийстве памятник. Это вызвало бы скандал, который похоронил бы не только карьеру Эрика, но и репутацию всего управления. А что, если он всё-таки ошибся? Что, если это чудовищное совпадение? Плащ мог порваться где угодно, кто-то мог его украсть. Он отчаянно цеплялся за эти мысли, но они были слабыми и неубедительными. Ему нужно было нечто большее. Неопровержимое, стопроцентное доказательство. Ему нужно было увидеть это своими глазами. Впереди было очередное полнолуние, и Тобиас решился на последний, самый отчаянный шаг. После работы он заехал в охотничий магазин. Он долго выбирал, советуясь с продавцом, и в итоге купил самую дорогую и современную охотничью фотоловушку. Камера с высокочувствительным датчиком движения, инфракрасной подсветкой для ночной съёмки и возможностью прямой трансляции видео на смартфон. Это была его последняя ставка.
Весь следующий день в отделе висело невыносимое гнетущее напряжение. Эрик и Тобиас почти не разговаривали, обмениваясь лишь сухими официальными фразами по работе. Они сидели за столами друг напротив друга, и воздух между ними, казалось, потрескивал от электричества. Каждый чувствовал мысли другого. Каждый знал, что эта ночь станет решающей. Вечером, когда рабочий день закончился и сотрудники начали расходиться, Тобиас подошёл к столу Эрика. Эрик сидел, не поднимая головы, перебирая какие-то бумаги. "Береги себя сегодня, Эрик", - сказал Тобиас тихо, и в его голосе не было ни капли иронии. Это была искренняя, хоть и запоздалая просьба. Эрик медленно поднял на него свои уставшие глаза. "И ты, Тобс. Ночь сегодня неспокойная будет", - ответил он также тихо. Это было их прощание. Прощание с тем, что когда-то было их дружбой.
После работы Тобиас не поехал домой. Он сел в свою машину и направился в лес, к той самой лесопилке. Он долго плутал по тропам, сверяясь с картой и своими расчётами. Он искал место, где, по его логике, зверь должен был бы снова появиться. Узкий проход между старым оврагом и болотом, идеальная звериная тропа. Найдя подходящее дерево, он залез на него и установил камеру, тщательно замаскировав её ветками и мхом. Он проверил сигнал, убедился, что всё работает, и спустился на землю. Вокруг сгущались сумерки. Лес, который он всегда любил, теперь казался ему зловещим и чужим. Он чувствовал себя осквернителем, нарушившим какую-то древнюю страшную тайну. Он сел в машину и поехал домой. Его руки на руле слегка дрожали. Он не знал, чего боится больше: того, что камера ничего не заснимет, или того, что она заснимет именно то, что он ожидал. В любом случае, он понимал, что после этой ночи его жизнь уже никогда не будет прежней.
Тобиас не мог найти себе места. Он вернулся домой, но привычный уют квартиры казался ему чужим и фальшивым. Лив пыталась заговорить с ним, спрашивала, как прошёл день, но он отвечал односложно, не глядя на неё. Он поцеловал спящую в своей кроватке дочку Аню и почувствовал острый укол вины. Он принёс в этот мирный безопасный дом нечто страшное, нечто, что могло разрушить их жизнь. Он закрылся в своём маленьком кабинете, сказав, что ему нужно поработать. На самом деле он просто сидел перед ноутбуком, на экране которого было открыто окно программы для подключения к камере. Пока что там была лишь темнота. Время тянулось мучительно, невыносимо долго. Каждая минута была как час. Он ходил по комнате из угла в угол, как загнанный зверь в клетке. Он наливал себе воды, но не мог сделать ни глотка. Он подходил к окну и смотрел на небо. Там, пробиваясь сквозь тонкую пелену облаков, сияла полная, безразличная луна. Её холодный мёртвенный свет заливал улицы и крыши, и Тобиасу казалось, что он сводит его с ума. Он то и дело бросался к ноутбуку, обновляя страницу, но ничего не происходило. Может, он ошибся с местом. Может, Эрик сегодня смог удержать зверя. Эта мысль принесла ему минутное облегчение, смешанное с разочарованием следователя, чья версия не подтвердилась. Было уже далеко за полночь, когда его телефон, лежавший на столе, коротко завибрировал. Уведомление. Тобиас замёр. Сердце пропустило удар, а затем заколотилось с бешеной скоростью. На экране телефона светилось сообщение от приложения камеры: "Обнаружено движение. Запись начата". Дрожащими руками он схватил мышку и кликнул на иконку прямой трансляции. На экране ноутбука появилось изображение. Чёрно-белая, немного зернистая от инфракрасной подсветки, но до ужаса чёткая. Он видел лесную поляну, качающиеся от ветра ветки. Несколько секунд ничего не происходило, а потом из-за деревьев на поляну вышел человек – Эрик. Он шёл, пошатываясь, как пьяный. Его плечи были сутулены, голова опущена. Он остановился в самом центре поляны, прямо в объективе камеры, и поднял лицо к небу. Даже в чёрно-белом изображении Тобиас увидел ту муку, которая исказила черты его друга. Эрик схватился за голову и издал глухой, сдавленный стон. А затем началось самое страшное. Тобиас смотрел, оцепенев от ужаса, как его друг падает на колени. Его тело начало выгибаться под неестественными углами. Раздался отчётливый, тошнотворный хруст, который был слышен даже через динамики ноутбука. Это ломались и перестраивались его кости. Лицо Эрика вытянулось и скосилось в звериной маске. Его крик, полный нечеловеческой боли, постепенно перерастал в низкое гортанное рычание, а затем в протяжный, леденящий душу вой, от которого у Тобиаса волосы встали дыбом. Он видел, как рвётся одежда, как кожа на глазах покрывается густой тёмной шерстью. Пальцы вытянулись, превращаясь в когтистые лапы. Через минуту, которая показалась вечностью, на поляне уже не было капитана Эрика Ларсена. Там стояло огромное мускулистое чудовище, покрытое чёрной шерстью, с горящими в ночной темноте глазами. Оборотень из старых страшных сказок. Бергхеймский зверь. Зверь снова завыл, и этот вой был полон не только ярости, но и безмерной тоски. Затем он развернулся и одним мощным прыжком исчез в лесной чаще.
Тобиас смотрел на пустую поляну на экране ещё несколько секунд, не в силах пошевелиться, а потом его вырвало. Он отшатнулся от стола. Его била крупная дрожь. Он сполз по стене на пол, обхватив голову руками. Правды, он хотел правды, и он её получил, и она оказалась в тысячу раз страшнее, чем любые его самые дикие предположения. Монстр, которого он так долго искал, чудовище, терроризировавшее город, носило лицо его лучшего друга. Его мир, его вера в логику, дружбу и справедливость – всё было разрушено в один миг, обращено в пепел этой ужасной правдой на плёнке.
Тобиас не помнил, как закончилась та ночь. Кажется, он так и просидел на полу в своём кабинете до самого рассвета, опустошённый и разбитый. С первыми лучами солнца шок начал отступать, уступая место холодной, как сталь, решимости. Он больше не был другом, который скорбит. Он был полицейским, перед которым стоит самая страшная задача в его жизни. Он знал, что должен делать. Первой мыслью было пойти прямо к начальнику, комиссару Хансену, положить на стол ноутбук с записью и доложить обо всём. Но он тут же отбросил эту мысль. Он представил, что начнётся паника, хаос. На Эрика, на капитана Ларсена объявят настоящую охоту. Весь личный состав, спецназ, – всё будут прочёсывать лес, и они не будут брать его живым. Они будут охотиться на зверя и убьют его, как зверя, загнав в угол. И какая-то крошечная, уцелевшая в его выжженной душе частичка прежнего Тобиаса не могла этого допустить. Несмотря на всё, что он увидел, он не мог просто так отдать своего друга на растерзание. Он должен был дать ему шанс. Или, может быть, он просто был эгоистом и хотел сам посмотреть ему в глаза, услышать всё от него, прежде чем опустится занавес. Он принял решение: он сделает всё сам.
Он поднялся с пола, его ноги были ватными. Он умылся ледяной водой, посмотрел на своё отражение в зеркале. За одну ночь он постарел на 10 лет. Затем он взял свой телефон. Его пальцы не дрожали. Он нашёл в контактах номер Эрика и нажал кнопку вызова. Эрик ответил после третьего гудка. Его голос был хриплым и уставшим. "Да". "Эрик, это я". Голос Тобиаса был ровным и холодным, как лёд. В нём не было ни капли прежнего тепла. "У меня серьёзный прорыв по делу зверя. Нужно встретиться срочно". Он сделал паузу, подбирая слова. "Давай на старых рыбных складах у причала. Через час. И приезжай один". На том конце провода повисло долгое, тяжёлое молчание. Тобиас слышал только дыхание Эрика. Он ждал. Он знал, что Эрик всё поймёт. Каждое слово в этой фразе было кодом. Прорыв по делу? Да. Старые рыбные склады? Заброшенное место, где не будет свидетелей. Приезжай один. Это был вызов на дуэль. "Хорошо", - наконец ответил Эрик также тихо. "Буду". И повесил трубку.
Эрик сидел на краю своей кровати. Он тоже не спал. Он вернулся домой на рассвете, снова проделав свой мучительный ритуал очищения. Он знал, что эта ночь была другой. Он чувствовал себя слабее, чем обычно, словно что-то надломилось в его внутренней броне. Звонок Тобиаса не удивил его. Он ждал его. Он всё понял. Игра была окончена. Он не чувствовал страха. Только безмерную, всепоглощающую усталость. Он не стал надевать форму. Он надел простую чёрную водолазку и джинсы. Он подошёл к комоду, открыл ящик и достал свой служебный пистолет и жетон. Он посмотрел на блестящий значок капитана полиции, на своё имя, выгравированное на нём. Это была вся его жизнь, вся его ложь. Он медленно положил жетон обратно в ящик и закрыл его. С собой он взял только пистолет. Он не пытался бежать, не строил планов. Он просто ехал навстречу своей судьбе. Атмосфера в портовом городке в этот утренний час была обманчиво мирной. Люди спешили на работу, рыбаки готовили лодки, машины стояли в пробках. Никто из них не знал, что прямо сейчас два лучших следователя города едут на свою последнюю встречу, которая должна была решить всё. Это было затишье перед бурей, медленная, фатальная подготовка к неизбежному финалу.
Заброшенные рыбные склады на берегу фьорда были памятником ушедшей эпохи. Огромные гулкие ангары с выбитыми окнами и проржавевшими стенами стояли как скелеты доисторических чудовищ. Ветер гулял под крышами, раскачивая оборванные сети и создавая тягучую меланхоличную музыку. Воздух внутри был густым и тяжёлым, пахло солью, ржавчиной, гнилыми водорослями и рыбой. Лучи утреннего солнца, пробивавшиеся сквозь дыры в крыше и грязные окна, рисовали на бетонном полу длинные косые полосы света, в которых танцевали мириады пылинок. Эрик остановил свою машину у входа в самый большой ангар и вышел. Он не спешил. Он сделал глубокий вдох, словно пытаясь надышаться в последний раз. Затем он вошёл внутрь. Его шаги гулко отдавались в оглушительной тишине. В самом центре огромного пустого зала стояла фигура – Тобиас. Он стоял спиной к входу, глядя на противоположную стену. Он был неподвижен, как статуя. Эрик чувствовал его напряжение. Оно было почти осязаемым, как электричество в воздухе. Он остановился в нескольких шагах позади. "Покажи", - сказал Эрик тихо. Его голос не дрогнул. Это был не вопрос и не просьба. Это было принятие неизбежного.
Тобиас медленно, очень медленно обернулся. Его лицо было бледным и осунувшимся. Под глазами залегли глубокие тени. Он молча поднял руку, в которой держал планшет, и повернул экран к Эрику. На экране был стоп-кадр. Самый страшный момент видеозаписи. Искажённое нечеловеческой мукой лицо Эрика в середине трансформации. Пойманная безжалостным объективом камеры. Эрик долго смотрел на это изображение. Он видел себя со стороны впервые. Видел не зверя – агонию человека, теряющего себя. Затем он медленно поднял взгляд и посмотрел в глаза Тобиасу. В этот момент вся ложь, все недомолвки, вся игра в кошки-мышки, которая длилась между ними последние недели, рухнула. Маска ледяного спокойствия, которую Эрик носил годами, треснула и осыпалась. И Тобиас впервые за долгое время увидел не капитана Ларсена, не Бергхеймского зверя, а просто Эрика, своего друга, уставшего, сломленного, замученного человека с бездной боли в глазах. "Ты всё знаешь", - произнёс Эрик. Это прозвучало как констатация факта. "Я должен был". Голос Тобиаса дрогнул. "Я полицейский". "Ты был мне другом", - сказал Эрик. И в этих словах было больше горечи, чем во всех его ночных муках. На несколько мучительных секунд они просто стояли и смотрели друг на друга через разделявшее их пространство. В этих взглядах было всё: годы совместной работы, спасённые жизни, общие шутки, ночные дежурства, молчаливое понимание. Всё то, что было уничтожено одной страшной тайной. В этот момент не было ни полицейского, ни монстра. Были только два человека на краю бездны. И оба понимали, что пути назад нет.
Эрик мог бы напасть прямо сейчас. Он был сильнее, быстрее. Он мог бы закончить всё за секунду, но он не двигался. Он просто стоял, словно ожидая приговора. Он дал Тобиасу право сделать первый ход. Он отдал свою судьбу в руки единственного человека, которому когда-то доверял больше, чем себе. И в этой тишине, в этом гулком, заброшенном складе решалась не только их судьба, но и судьба их общей памяти. Тобиас сделал глубокий, прерывистый вдох, собираясь с силами. Он заставил себя выпрямиться, заставил свой голос звучать твёрдо и официально, как его учили в академии. Он смотрел прямо в глаза Эрику, видя в них всю боль мира, но отступать было уже нельзя. "Эрик Микаэль Ларсен", - произнёс он, и каждое слово давалось ему с неимоверным трудом, царапая горло. "Вы арестованы по подозрению в совершении серии убийств с особой жестокостью". Эта формальность, этот ледяной протокольный тон, переход на "вы" – всё это стало последней каплей. Это был не просто арест, это было окончательное, бесповоротное вычеркивание из жизни. Тобиас медленно, словно в замедленной съёмке, потянулся к поясу и достал наручники. Холодный металл тускло блеснул в полумраке склада.
В тот момент, когда Эрик увидел эти наручники в руках Тобиаса, в его глазах что-то сломалось. Это был не страх перед тюрьмой или правосудием. Это было нечто более глубокое. Это было осознание полного, абсолютного одиночества. Последняя ниточка, связывавшая его с человеческим миром, с его прошлым, с его другом, была готова оборваться. Внутри него поднялась волна – не ярости, а дикой, первобытной паники. Паники загнанного в угол зверя, который понимает, что клетка вот-вот захлопнется. "Тобс, нет!" – прохрипел он, и голос его уже начал меняться, становиться ниже, грубее, приобретая рычащие нотки. "Не надо, пожалуйста, беги, беги отсюда!". Он боролся. Тобиас видел эту борьбу в его глазах, видел, как напряглись жилы на его шее. Он отчаянно пытался удержать контроль, сохранить остатки человечности, но Тобиас, верный своему долгу до самого конца, не сдвинулся с места. "Всё кончено, Эрик! Не усугубляй!" – сказал он. Его голос был почти умоляющим. Он сделал шаг вперёд, протягивая наручники. Это была его последняя фатальная ошибка. Вид приближающегося друга, который стал для него тюремщиком, вид холодного металла, символизирующего конец всему, – всё это сорвало последний предохранитель. Эрик больше не мог сдерживать зверя. Трансформация, которую он так долго подавлял, вырвалась наружу с неудержимой взрывной силой. Он закричал, и этот крик уже не был человеческим. Он был полон боли, отчаяния и ярости. Его тело начало ломаться и искажаться прямо на глазах у Тобиаса. Это была не медленная мучительная агония, как на видео. Это был взрыв. Тобиас, преодолев оцепенение, выхватил свой табельный пистолет. Он был полицейским. Он должен был действовать. "Стоять!" – крикнул он, но его голос потонул в рыке, который вырвался из глотки превращающегося существа. Через мгновение перед ним стоял не Эрик. Перед ним стоял огромный двухметровый оборотень, покрытый чёрной шерстью. Его глаза горели адским жёлтым огнём. С клыкастой пасти капала слюна. Тобиас выстрелил. Раз, два. Пули ударились в грудь монстра с глухими шлёпками и отскочили, не причинив ему видимого вреда. Зверь даже не пошатнулся. Он лишь наклонил голову, словно с любопытством разглядывая маленького шумного человека, который смел стоять у него на пути. А затем он прыгнул.
Бой был недолгим. Он не был боём вовсе. Это было исполнение приговора. Огромная когтистая лапа отшвырнула пистолет в сторону. Вторая ударила Тобиаса в грудь с такой силой, что он отлетел на несколько метров и ударился спиной о бетонную колонну. Он сполз на пол, задыхаясь, чувствуя, как что-то хрустнуло внутри. Зверь не рычал, не играл со своей жертвой. Он действовал быстро, эффективно, инстинктивно. Он бросился вперёд, и всё закончилось за несколько секунд. Последнее, что увидел Тобиас Рен в своей жизни – это приближающиеся жёлтые глаза, в глубине которых, на долю секунды, ему почудилась не звериная ярость, а безмерная человеческая скорбь.
Тишина, опустившаяся на огромный склад, была оглушительной. Она была гуще пыли и тяжелее бетонных плит. Зверь стоял над неподвижным телом Тобиаса, тяжело дыша. Багровая пелена ярости медленно отступала из его сознания, уступая место чему-то гораздо более страшному – осознанию. Он опустил голову и посмотрел на дело своих лап, на то, что осталось от его единственного друга. Лунный свет, пробивавшийся сквозь дыру в крыше, падал прямо на бледное лицо Тобиаса, на его открытые удивлённые глаза, в которых навсегда застыл последний вопрос. И тогда началась обратная трансформация. Медленная, мучительная, словно тело и душа противились возвращению в человеческий облик после содеянного. Кости с хрустом вставали на место. Чёрная шерсть втягивалась под кожу. Звериный оскал сменялся гримасой невыносимой боли. Когда всё закончилось, на бетонном полу рядом с телом Тобиаса сидел Эрик Ларсен, голый, дрожащий, покрытый кровью, не своей кровью. Он смотрел на свои руки, те самые руки, которыми он когда-то по-дружески хлопал Тобиаса по плечу, которыми жал ему руку после удачно раскрытого дела. Теперь они были в его крови. Эрик не плакал, он не кричал. Внутри него не было ничего. Все чувства, боль, страх, вина, отчаяние – выгорели дотла, оставив после себя лишь холодную звенящую пустоту. Он убил своего друга. Он убил единственного человека, который знал его тайну. Единственного, кто до последнего пытался увидеть в нём человека, а не монстра. Он просто сидел так в тишине несколько минут, которые растянулись в вечность, прощаясь. Прощаясь с Тобиасом. Прощаясь с самим собой. Прощаясь с той жизнью, которой у него никогда не было и теперь уже точно не будет. Затем он медленно поднялся. Его движения были механическими, как у автомата. Он знал, что скоро сюда приедут. Тобиас наверняка сообщил кому-то, куда направляется. Он должен был уйти. Его взгляд упал на планшет, лежавший на полу в нескольких метрах. Экран был разбит, но устройство было цело. Это была улика, единственное доказательство его проклятия. Он подошёл, поднял тяжёлый планшет и со всей силы ударил им о бетонную колонну. Раз. Два. Три. Пока пластик и стекло не превратились в груду бесполезного мусора. Он не оставит им ничего. Пусть его тайна умрёт вместе с ним и с Тобиасом. Он в последний раз посмотрел на тело друга. "Прости", - прошептали его губы, но не вырвалось ни звука. Затем он развернулся и, пошатываясь, вышел из склада навстречу серому, безразличному рассвету. Он не пошёл в сторону города, он не оглянулся. Он пересёк дорогу и вошёл в лес, в тот самый тёмный хвойный лес, который всегда был его тюрьмой и убежищем. Теперь он становился его единственным домом, его вечным изгнанием.
Дело об убийстве сержанта Тобиаса Рена стало самым громким и самым загадочным в истории Бергхейма. Его связали с делом о Бергхеймском звере. Капитана Эрика Ларсена, который исчез в тот же день, объявили ещё одной жертвой чудовища. Поиски продолжались несколько месяцев, но не дали никаких результатов. Со временем нападения прекратились. Город медленно успокоился, зажил своей обычной жизнью. Дело отправили в архив, а история о звере и пропавшем капитане полиции превратилась в мрачную городскую легенду, которую рассказывали шёпотом у костров в рыбацких хижинах. И никто никогда не узнал правду. Никто не знал, что где-то далеко в бескрайней непроходимой северной тайге, вдали от людей и цивилизации, бродит одинокий чёрный волк. Он был крупнее и умнее любого другого волка, и местные охотники обходили его стороной, чувствуя в нём нечто сверхъестественное. Иногда, в ночи полнолуния, он выходил на вершину скалы, нависавшей над фьордом, и издавал долгий протяжный вой. И в этом воя не было звериной ярости. В нём была только бесконечная нечеловеческая скорбь. Скорбь человека, навсегда запертого в тени, с глазами, в которых вечно отражалась последняя встреча на краю бездны в заброшенном рыбном складе.