Шум капельницы сливался с тиканьем часов на стене. Алина прикрыла глаза, пытаясь представить, что это звук дождя за окном, а не мертвый ритм больничной реальности. Ее соседка по палате, старушка Галина Николаевна, щелкнула портативным радио — из динамика поплыл хриплый голос диктора 80-х.
— Ты в курсе, что мы все тут немного сумасшедшие? — неожиданно спросила Галина Николаевна, не отрывая взгляда от потрескавшегося подоконника.
— Нормальные люди бегут от мыслей о конце. А мы… Мы каждый день с ним завтракаем.
Алина потрогала повязку на груди, под которой прятался шрам от биопсии.
— Вы о смерти говорите, как о соседе по даче.
— А он и есть сосед. — Старушка усмехнулась, доставая из тумбочки шахматную доску. — Только вместо огурцов крадет время. Ходишь?
Пешки застучали по картонному полю. Через три хода в палату ворвалась Инна, медсестра с розовыми прядями волос под белой косынкой.
— Опять нарушаете режим! — выхватила у Галины Николаевны коробку с ферзями, но тут же смягчилась, заметив дрожь в руках Алины. — Вам сегодня морфий?
— Позже. — Она кивнула на шахматы. — Надо доучиться обыгрывать смерть на четвертом ходу.
Когда Инна ушла, Галина Николаевна вдруг заговорила тихо, будто боялась спугнуть тишину:
— Видала, как она крестик на шее поправляет, когда думает, что никто не видит? Каждый раз, когда в онкоотделение заходит. Боится. И все равно приходит.
К вечеру Алина узнала, что значит «костная боль». Это когда кажется, будто кто-то выдергивает нервы через дырочку в пятке. Инна, делая укол, вдруг сказала:
— Вы похожи на мою сестру. Она тоже… — Губы дрогнули. — Простите, не надо бы.
— Говорите. — Алина сжала кулачок , чувствуя, как холодок лекарства расходится по вене. — Может, это я для того и здесь.
Она вытирала спиртом место укола дольше, чем нужно.
— Она умерла в апреле... В последний день попросила принести мамины пирожки с вишней. — Капля упала на простыню, оставив темную звездочку. — А вы… если бы…
Алина посмотрела в окно, где сумерки красили небо в цвет синяка.
— Я бы позвала того, кому десять лет не звонила. Отца. Сказала, что помню, как он учил меня плавать.
Ночью Галина Николаевна задышала как сломанный аккордеон. Алина лежала с открытыми глазами, слушая, как за стеной кто-то плачет навзрыд, а сверчок под батареей выводит трель за трелью. Утром палату заполнили врачи с капельницами, но старушка уже собирала чемодан в последнюю дорогу.
— Эй, Алина, — хрипло позвала она, сжимая в руке королевскую пешку. — Помни, смерть всегда делает первый ход. Но партия продолжается, пока на доске есть любовь.
Когда тележка с гудящими колесами увезла Галину Николаевну, Алина вдруг поняла, отчего Инна красит волосы в розовый. Это цвет вишневых пирожков. Цвет последней весны. Цвет надежды, которая дышит даже здесь, между строк диагнозов и дат в графе «выписка».