Продолжим, пожалуй, тематику лингвистики на кэтсае, правда уже в другом ключе. Недавняя дискуссия в комментах по поводу того, существуют ли стулья, и чем, скажем, стул с отломанной спинкой отличается от табурета напомнили мне одну не философскую, но языковую штуку. Об одном аспекте значения слов, которое очень ярко воспринимается людьми, часто меняет смысл этих слов вплоть до противоположного, но при этом в упор не замечается на уровне сознания, ибо обычно никак не называется.
В лингвистике есть такое понятие – «сема». Сема – это минимальный кусочек знания о чем-либо, кирпичик, из которого состоит значение слова. Например, для того же стула в словаре будет описание «предмет мебели, со спинкой, предназначенный для сидения одного человека». Это определение состоит из сем ‘предмет мебели’ (указывает на родовую принадлежность), ‘со спинкой’ (отделяет от табуретов, пуфиков и т.д.), ‘для одного человека’ (отделяет от скамеек, диванов и прочего). А для слова «кресло», например, добавятся семы ‘мягкий’ и ‘с подлокотниками’. Так и составляются словарные значения слов. Казалось бы всё просто…
Но давайте обратимся к классическому примеру «белокурый юноша» и «белобрысый юнец». Казалось бы, набор сем там абсолютно идентичный: ‘человек мужского пола’, ‘молодой’, ‘со светлыми волосами’. Но почему в первом случае нам представляется привлекательный молодой человек, а во втором – в лучшем случае Том Фелтон в роли Драко Малфоя? Потому что здесь есть сема-призрак. Она есть, она оказывает влияние на наше оценочное восприятие, но мы не можем ни назвать её значения, ни увидеть в словарном описании. Впрочем, вру. Местами, в словарях встречаются пометы типа «презрительное» или «грубое». Но они характеризуют только самые заметные проявления таких сем и далеко не все. Такие призрачные кусочки значения называются коннотативными семами и они отвечают за то, как мы оцениваем то, о чём говорим. Они есть не у всех слов, но если называя что-то мы невольно чувствуем, что это что-то плохое или хорошее – значит эта сема присутствует.
А вот теперь самое интересное. Такие семы очень сильно меняют язык. Причем делают это весьма своеобразно. Значение слова казалось бы остаётся тем же, что и всегда, но его эмоциональный заряд становится настолько сильно выраженным, что употреблять слово в обычной нейтральной речи становится невозможно – и ему на смену приходит другое слово. Или наоборот, такое тоже бывает. Почему это происходит? Потому что язык следует за жизнью, и это очень плохая новость для тех, кто стремится сохранить «чистоту родного языка». Ведь если произошли какие-то изменения, значит они случились не под влиянием чьей-то злой воли, не из-за чьей-то лени и распущенности, не оттого, что люди не берегли свой язык, а просто потому что язык постарался максимально приспособиться к реальной жизни, чтобы как можно точнее её описывать.
Ладно, перейду к примерам, чтобы все эти теоретические положения стали понятнее. Самый яркий пример, пожалуй – это слово «педераст» и все его синонимы. Яркий – потому что оценка этого явления в нашей культуре до сих пор очень ярко выражена, а стало быть слова, обозначающие его, очень быстро приобретают ту саму оценочную коннотативную сему и переходят в разряд неприличных. И здесь неважно, насколько нейтральными, медицинскими или даже положительными они были в момент возникновения. Собственно само слово «педераст» родилось как всего лишь термин. Оно не предполагало никакой оценки. Но ему повезло появиться в период максимально негативного отношения к явлению и оно очень быстро перешло в разряд ругательных, по пути трансформировавшись для большей выразительности. Теперь уже мало кто, называя человека «пиdaрac» или «пиd'ор» имеет в виду именно сексуальную ориентацию. Собственно и выражение «пиd'ор в хорошем/плохом смысле» возникло именно из-за необходимости разграничить эти два значения слова – ругательное и исконное.
Та же судьба последовательно постигла и другие слова, пришедшие ему на смену – гомосексуалист, гей, лгбт... Зачем они вообще были нужны? Механизм тут простой и отработанный веками. Как только какое-то слово начинает восприниматься неприличным, освобождается ниша нейтрального или даже положительного наименования того же явления, и её конечно же надо чем-то заполнить. Придумывается новый термин, со временем на него начинает давить общественное восприятие называемого явления и он в свою очередь становится слишком вызывающим, чтобы употребляться свободно. Тогда ему на смену приходит новое слово, ещё чистенькое, без коннотативной семы, которая потом всё равно на него налипает и вынуждает уступить место очередному слову с тем же значением…
Впрочем, замены нужны только для слов, которые используются часто и постоянно нужны в речи. Такой процесс, например, характерен для наименования половых органов и вообще слов сексуальной тематики. Но в других областях оно просто меняет свою коннотативную заряженность (прихватывая в некоторых случаях и некоторые оттенки значения). Что характерно, сами слова при этом не исчезают из оборота, просто контекст у них получается другой. Вот, например, «люмпен». Люмпен-пролетариат, как мы помним, это беднейшие слои населения, не обладающие собственностью, не имеющие квалификации и так далее. Слово вошло в обиход в нейтральном и даже в некоторой степени положительном значении – образно говоря, бедные, угнетённые люди, благодаря которым станет возможность революция и постройка нового справедливого общества. Но. Обычное, повседневное отношение к бродягам и нищим оказалось сильнее любой идеологической накачки, и сейчас назвать кого-то люмпеном можно лишь с целью оскорбить его, а не указать на социальный класс.
Такая судьба вообще часто постигает слова с идеологической заряженностью. Схема тут простая: меняется отношение к идеологии, меняется и оценочный окрас слова. Причём стрелочка тут поворачивается в обе стороны. Например, слово «христианин» изначально было презрительной кличкой для каких-то непонятных шизиков, носившихся со своим «Христом». Но время шло, самоотверженные поступки верующих заставили воспринимать их всерьёз, там и поддержка властей подоспела… И вот «христианин» - вполне уже достойное самоназвание. И приходится для тех же «шизиков» придумывать новое оценочно заряженное прозвище, например «христанутые». А вот слово «поп» - наоборот, было скомпрометировано поведением попов в царской России. В результате оно приобрело в нагрузку негативное отношение говорящих, и хотя изначально было всего лишь обозначением священнослужителя, стало чуть ли не ругательным. Неслучайно вместо него сейчас используют слово «священник». Постигнет ли это слово та же участь – зависит только от носителей этого названия.
Или вот «импрессионисты» - тоже изначально презрительная кличка, мол «впечатляльщики», мазилы, которые непонятно что рисуют. Но они продолжали рисовать, и картины их стали очень хорошо покупаться, и никому уже не приходит в голову, что в этом названии могло быть что-то обидное.
Так что если вам не нравится какое-то слово, которым вас называют, бесполезно требовать, объяснять и угрожать. Бесполезно кричать о том, что слово это унизительное, а правильно нужно называть так-то. Слово получает презрительный или какой-либо иной окрас в том случае, если обозначаемое им явление воспринимается таким. Язык следует за жизнью, а не наоборот. Такие дела, котята.
Автор: Виолетта Хайдаровав