Встреча.
Дождь бил в окна «Савойи» — того самого отеля, где когда-то пили шампанское Ава Гарднер и Фрэнк Синатра.
А сейчас за столиком у мраморной колонны сидели двое пожилых, безупречно одетых людей. Он — Евгений Мороз бизнесмен, владелец судостроительных верфей, меценат, лицо, знакомое каждому по деловым журналам.
Она — Елизавета Воронец, чьи галереи современного искусства открывали президенты. Между ними — пропасть в сорок лет и чашка остывшего эспрессо.
- Лиз...— его голос, некогда бархатный, теперь охрип от времени и, возможно, от волнения. — Ты выглядишь.…
- Как женщина, пережившая двойную пневмонию в одиночку?— она закончила за него, не поднимая глаз от салфетки, которую медленно складывала в идеальный треугольник. Жест нервный, унаследованный с юности.
- Или, как та дура, что три года верила твоим клятвам?
Евгений сжал пальцы. Костяшки побелели. Он помнил тот день ясно. Она лежала в больнице с температурой под сорок, задыхаясь. А он, увозил ту рыжую студентку с филологического на море, в Сочи.
Потом прислал трусливую телеграмму : «Прости, мы не понимаем друг друга. Не могу больше. Ты слишком сложная для меня».
Сложная. Это значило — больная, требовательная, настоящая. А ему в 25 лет хотелось лёгкого смеха, беспечности, тела без теней страданий. Он устал выяснять отношения, задыхаться от любви и злости на себя и на неё.
- Я был идиотом и трусом, — слова падали, как камни - я думал о тебе каждый день. Даже с другими. Даже женившись.
Она наконец посмотрела на него. Глаза те же, серо-стальные, только теперь в них читалась не боль, а усталость. Усталость от тяжести запоздалого признания.
-Знаешь, Евгений, — голос её был ровным, почти бесстрастным — когда я выкарабкалась, первое, что купила на последние деньги, это дешёвый будильник. Ставила его на пять утра. Чтоб помнить что выжила без тебя. Каждое утро этот звон был пощёчиной тебе.
Он потянулся через стол, пытаясь накрыть её руку своей. Она отдернула пальцы, будто от огня.
- Я люблю тебя, Лиз. Всегда любил. Клянусь.
- Не клянись! — её шепот был резче крика. За соседним столиком оглянулись.
- Ты клялся у больничной койки, что это просто грипп, и что ты меня не оставишь. А наутро сбежал к той легковесной девчонке. Твои клятвы, как фальшивые ассигнации, Евгений. Я ими больше не расплачиваюсь.
Он откинулся на спинку стула, внезапно постаревший. Богатство, власть, репутация — всё рассыпалось перед этим взглядом. Он приехал с надеждой, с огромным букетом роз, и с билетами в Вену — туда, куда они мечтали съездить студентами. А она, она принесла с собой только память.
- Я искуплю...— начал он.
- Ничем не искупишь. Ты знаешь, что было самым страшным?— она наклонилась вперед, и в её глазах блеснула старая, незажившая ярость — Не измена. Даже не уход. А то, что ты использовал мою слабость. Ударил, когда я не могла даже встать. Ты предал не любовницу, а умирающую преданую подругу. Вот что это было. И вот что я вижу, глядя на тебя сейчас.
Он молчал. Дождь стучал сильнее. Официант робко приблизился. Она подняла руку, давая знак отступить. В её движениях была та же властность, что и в залах её галерей.
- Зачем ты приехал, Евгений?— спросила она наконец, смягчая тон, но не взгляд - Чтобы услышать, что я прощаю? Чтобы потешить свое позднее раскаяние?
- Чтобы попросить шанса. Хоть крошечного.
Елизавета медленно встала. Надела бежевое пальто, поправила жемчужную нить на шее. Каждое движение — контроль, броня из прожитых лет и обретённой силы.
- Ты знаешь, что я коллекционирую современное искусство?- она улыбнулась впервые за вечер, но в улыбке не было тепла - Там есть работа, разбитое зеркало, склеенное золотой смолой. Красиво? Да. Целое? Нет. Швы навсегда. Так и у нас, Евгений. Ты разбил нас вдребезги тогда. Я склеила себя сама. Золотом? Нет. Сталью. Но простить трещину, увы, не могу. И верить тебе это, — она покачала головой - значит предать ту девчонку, которая чуть не умерла в одиночестве. Извини.
Она повернулась и пошла к выходу, не оглядываясь. Через огромное зеркало в холле он видел, как швейцар почтительно распахнул перед ней дверь, как автомобиль с затемнёнными стёклами готов был принять её в свои сухие, тёплые объятия. Он остался один с остывшим кофе и гулкой тишиной, которая длилась сорок лет. И понял, что никакие деньги не купят ему обратно того единственного утра, когда он струсил и ушёл, хлопнув дверью палаты № 317.
Он догнал её и молил на коленях, под дождем, остаться и побыть немного вместе.
Она пожалела его и согласилась остаться. Не потому, что поверила — потому что захотела проверить. Сорок лет слишком долгий срок, чтобы не дать себе ответ на вопрос: «А что, если».
Номер делюкс в «Савойе» пахнул старыми деньгами, пчелиным воском и тишиной. Две спальни, гостиная с роялем, терраса над Темзой. Он заказал шампанское и белые пионы — её любимые цветы в юности. На стол поставили и тот огромный роскошный букет, который он привез на их встречу. Когда официант ушёл, Евгений неуклюже проговорил:
-Спасибо, что не уехала.
Она прошла мимо него к окну, не снимая пальто. За стеклом плыл огнями ночной Лондон — город, где можно потерять друг друга в толпе, или целоваться на мостах.
- Я осталась не ради тебя, — сказала она, следя, как дождь рисует потёки на стекле. — Ради той девушки из палаты №317. Ей нужно знать, чем кончится эта история.
Первый вечер.
Он говорил много много об ошибках, страхе и глупости. О том, как рыжая студентка надоела через месяц. Как он звонил в больницу, но ему сказали, что Елизавету выписали. А потом он узнал, что она уехала долечиваться в неизвестном направлении. Как искал её десять лет — через детективов, общих знакомых, даже давал объявления в газетах. Она молча слушала, пила чай с бергамотом .
Потом спросила:
- А если б нашёл тогда? В тридцать пять, когда твоя верфь уже стала империей? Приполз бы с покаянием?
Он опустил глаза.
- Я все время боялся, что ты плюнешь в лицо.
- Правильно боялся.
Ночь.
Она заперлась в своей спальне. Прислонилась к двери и ждала. Щелчка замка с его стороны, стука, хоть чего-то. Тишина. Только шум города.
- Старый дурак. — подумала она. - Уже не та дерзость.
Не знала, разочарована ли.
Утро.
За завтраком он выглядел помятым. Видно, не спал.
-Я недавно открыла галерею, — вдруг сказала она, разбивая ножом яйцо-пашот.
- На первой выставке висело семь картин. Шесть — абстракция. А седьмая - твой портрет по памяти, уродливый и злой.
- Купил бы его, — он попытался шутить. Она не улыбнулась.
- Продала за бесценок студенту-бунтарю.
- Сказала, пусть выбросит под поезд.
День второй.
Пошли вместе в Национальную галерею. У "Подсолнухов" Ван Гога она вдруг заговорила о болезни:
- После пневмонии я год не чувствовала запахов. Ни духов, ни дождя, ни даже гари. Думала это наказание за то, что слишком нюхала тебя, как дура.
Он остановился, лицо побелело, тронул её за руку.
- Лиз, я тебя прошу.
- Не трогай меня, — она отшатнулась. — простая констатация факта.
Вечером в номере он не выдержал:
- Что я должен сделать? Встать на колени? Выплатить миллион за каждый день твоей боли?
Она расстегнула манжет блузки, показав тонкий шрам над веной.
- Видишь? Три шва. Резала вены через год после твоего ухода. Не из-за любви — из-за унижения. Ты сделал меня слабой. Теперь хочешь, чтобы я дала тебе власть снова?
Он упал в кресло, закрыв лицо руками. Впервые за двое суток она увидела слёзы.
Вторая ночь.
В два часа она вышла в гостиную. Он сидел в темноте у окна, на полу, обняв колени точь-в-точь как в их первой съёмной квартире, когда его уволили.
- Я не жду покаяния, — сказала она - прошу понимания. Ты украл у меня веру в людей. Я сорок лет проверяла мужчин на : «А не предаст ли, как Евгений?»
Он не обернулся, голос охрип.
- И нашла?
- Нет. Поэтому богата и одинока.
Последнее утро.
Она заказала такси на 10:00. Собирала чемодан, когда он вошёл без стука. В руках держал старый конверт. Подал молча. Внутри фото: она, 25 лет, в больничном халате, улыбается в камеру. Снято тайком за день до его ухода.
- Я носил его в бумажнике 20 лет, — прошептал он. — потом стёрлась, как и совесть.
Она разорвала фото пополам, сунула ему в руку.
- Мёртвые письма не читают.
В дверях обернулась:
- Приезжай в декабре на открытие моей новой выставки. Будут "Подсолнухи" в стиле кубизма. Разбитые на осколки.
- Это... приглашение? — он не верил.
Нет, — она поправила перчатку - демонстрация силы.
Автомобиль увёз её. Евгений стоял у окна, сжимая в кулаке половинку фото. На столе звонил телефон — секретарь напоминал о встрече с партнером. Он не отвечал. Впервые за сорок лет плакал как мальчишка.
А на заднем сиденье машины Елизавета смотрела на тронутый морозом Гайд-парк и думала, что заказала на вечер бутылку того самого шампанского из юности. Для себя одной. Иногда раны не заживают, они просто учат ходить иначе.
Продолжение следует. Подписывайтесь на мой канал.