В один из дождливых вечеров, когда стекла — как слезящиеся глаза, а город — чей-то полуночный монолог, герой нашего повествования, таинственный человек с лицом в полумраке, заигрался с мыслью: "А если пережить чужую судьбу, забыв навек свою?"
Он впрямь отложил свою жизнь — аккуратно, словно хрупкую чашу, где плескались страх, тоска и глухая боль одиночества. Там, в собственной коме — томительном забытьи, его Я считывало долгие координаты бессонницы.
А он шагнул на неведомую сцену с чужими гримасами счастья. Смеялся вместе с толпой — звонко, будто бы небо разгоняет тучи, перепробовал пыль лекарств и запахи чужих квартир, совсем не похожих на его бетонный одиночный склеп.
Он прошёл улицами чужих судеб, примерял костюмы, — теперь он был тем, кто не боялся утренних зеркал. Менялся голосом, мечтами, самой походкой, шаг за шагом отползая от комы, где дремал искалеченный оригинал.
Улыбался лунному свету, ел с чужих тарелок солоноватое счастье, входил во вкус реплик, друзей, привычек — и всё так натурально, до мурашек, словно бы не играл, а по-настоящему жил.
Вот только... ночи оставались немыми. В полупрозрачных снах кто-то ждал, смотрел сквозь запотевшие стекла, тихо повторяя: "Где же я в этом празднике масок?" Неужто прожить две чужие жизни — значит никогда больше не встретиться с собой? Не дотянуться до того голоса за стеной небытия?
Сколько бы он ни бежал, отчаянно хватаясь за новые судьбы, за фрагменты тепла, неизменно приходила все та же холодная мысль:
Нельзя повстречать себя, если всегда надевать лица других.
И в финале этой тихой трагедии, герой однажды вернулся в свою коматозную жизнь. Прислушался к медленному, но оттого такому родному биению сердца. С хрипом вдохнул воздух — свой, густой и терпкий. Впервые посмотрел в пустое зеркало и, улыбнувшись, шепнул в тишину: "Я всё ещё здесь".
Так заканчивается повесть о том, как тяжело быть живым и настоящим, и не заблудиться в чужих отражениях. Не навсегда ведь можно убегать от себя — даже если заманчивы чужие вторые жизни.
