Морозным утром волонтёр Саша впервые увидел тот самый дом. Синие ставни, покосившееся крыльцо, заросший двор — как будто время здесь остановилось лет тридцать назад.
— Ну что, герои, — обернулся он к своим напарникам, — кто первый пообщается с местной Бабой-Ягой?
Лена, самая младшая в их бригаде, нервно засмеялась:
— Да ну тебя! Я слышала, она детей в мешок сажает.
— В мешок? — ухмыльнулся бородатый Миша, поправляя ящик с инструментами. — Мне говорили, она у покойников волосы собирает.
Саша вздохнул и первым шагнул на скрипучую крыльцо. Дом встретил их тишиной. Только где-то внутри слышалось равномерное постукивание — будто кто-то методично стучал молотком.
Он постучал.
Стук внутри прекратился. Прошла минута — дверь не открывалась.
— Может, ушла куда? — прошептала Лена.
В этот момент ставня на втором этаже резко распахнулась, и в проёме показалось бледное лицо пожилой женщины.
— Чего надо? — голос звучал хрипло, но твёрдо.
— Мы... мы из волонтёрского центра, — начал Саша. — Хотели предложить помощь с ремонтом.
Женщина прищурилась:
— Мне ваша помощь не нужна.
Она захлопнула ставню с таким грохотом, что Лена вздрогнула.
— Ну и ладно! — Миша раздражённо пнул камень. — Сиди в своём склепе, старая...
— Миш, — строго сказал Саша. — Она же пожилая. Может, просто боится.
— Боится? — Лена указала на окно, где снова мелькала тень. — Она там пялится на нас, как сторожевой пёс.
Вечером в сельском клубе они расспрашивали местных про бабу Катю.
— Да бросьте вы, — махнул рукой председатель. — Никто к ней с войны не ходит. Муж погиб, дети... ну, сами понимаете.
— Какие дети? — насторожился Саша.
Председатель замялся:
— Да так... Были у неё когда-то. Теперь только кошки да те картины её.
— Какие картины?
Но председатель уже отходил, делая вид, что не слышит вопроса.
На следующий день Саша пришёл один. С сумкой продуктов и новым молотком — старый он нарочно оставил в машине.
— Баба Катя! — крикнул он, стуча в дверь. — У меня к вам дело!
Дверь приоткрылась ровно настолько, чтобы показать один злой глаз.
— Я же сказала...
— Молоток сломался, — Саша показал пустые руки. — Можно у вас одолжить? Работать нечем.
Женщина фыркнула, но через минуту протянула ему старый, но ухоженный молоток.
— Только чтоб вернул.
— Обязательно, — Саша улыбнулся. — А можно воды попить?
Она хотела отказать, но он уже снял рюкзак и достал бутылку домашнего кваса.
— Это вам. Взамен.
Баба Катя взяла бутылку, будто проверяя на вес. Потом неожиданно кивнула:
— Заходи. Но ненадолго.
Дом внутри оказался удивительно чистым и... странным. Каждая горизонтальная поверхность была заставлена кошками. Фарфоровыми, вязаными, вырезанными из дерева.
— Вы коллекционируете? — осторожно спросил Саша.
— Дарят, — коротко ответила она, наливая воду в стакан.
— Кто дарит?
— Дети.
Саша промолчал. Он заметил, что баба Катя налила воду в два стакана — себе и ему. Первый знак доверия.
Так начались их странные визиты. Сначала Саша приходил один, потом стал брать Лену. Баба Катя не разрешала им делать ремонт, но позволяла чинить то, что ломалось прямо у неё на глазах.
— Вы почему с нами не хотите разговаривать? — как-то спросила Лена, пока они чинили ступеньку.
Старуха долго молчала. Потом сказала:
— Когда слишком много говоришь — начинаешь верить в хорошее. А потом...
Она не договорила.
Переломный момент наступил в марте, когда прорвало трубу в подполе.
— Чёрт! — Саша спускался вниз с фонарём. — Тут же всё зальёт!
Лена побежала за тряпками, а он полез искать вентиль. И вдруг фонарь выхватил из темноты... рисунки. Сотни детских рисунков, аккуратно сложенных в пластиковые папки.
— Что это... — он взял один. На нём был изображён рыжий кот, а в углу подпись: "Спасибо, тётя Катя!".
— Ты чего там копаешься? — раздался сверху голос Лены.
Саша не ответил. Он листал папку за папкой. Все рисунки были от разных детей. На некоторых стояли даты — самая ранняя была сорок лет назад.
— Саш? — Лена спустилась к нему. — Ого...
В этот момент в подпол спустилась баба Катя. Увидев их с рисунками, она замерла.
— Вы... — её голос дрогнул. — Вы не должны были...
— Это дети из интерната? — тихо спросил Саша.
Она кивнула, опускаясь на корточки рядом с ними.
— Сначала я просто отнесла им старые игрушки. Потом... Потом увидела, в каких тетрадях они пишут.
Лена осторожно взяла один из рисунков:
— И вы стали им помогать?
— Не мне вас учить доброте, — вдруг резко сказала баба Катя. — Вы и так знаете.
Саша посмотрел на даты.
— Сорок лет... Почему тайно?
Старуха взяла в руки рисунок с ёжиком.
— После похоронки... После того как не стало моих... Я не могла видеть их. Но и не помогать — тоже.
Она провела пальцем по детской подписи.
— Вот так проще.
На следующий день вся бригада волонтёров пришла к дому с синими ставнями.
— Мы будем ремонтировать, — заявил Саша. — И точка.
Баба Катя хотела возражать, но Лена уже несла в дом банку с краской:
— Ставни надо освежить. Синий — он же выцветает.
Старуха стояла на крыльце, окружённая людьми, которые вдруг стали ей... нужны.
— Ладно, — наконец сказала она. — Только кошек не распугайте.
Миша, проходя мимо с досками, ухмыльнулся:
— Да мы сами их боимся.
И баба Катя... засмеялась. Впервые за многие годы.
Когда ремонт был закончен, Саша принёс из интерната новые рисунки.
— Это вам.
— Зачем? — она растерянно перебирала листы.
— Чтобы помнили, — сказала Лена.
Баба Катя долго смотрела на детские каракули. Потом кивнула:
— Заходите на чай. Когда будете в деревне.
И это было больше, чем просто "спасибо". Это было начало.
На прощание Саша оглядел свежевыкрашенные синие ставни. Теперь они выглядели... нет, не новыми. Живыми. Как и весь дом. Как и его хозяйка.
— Красиво, — сказал он.
— Да брось, — буркнула баба Катя, но в глазах у неё светилось что-то тёплое.
И когда они уходили, она стояла на крыльце и махала им вслед.
Как обычная бабушка.
Как человек.
Как та самая "добрая душа", которой она всегда была.