Она была водой прежде, чем стала женщиной. Или женщиной, прежде чем стала водой. Эти времена переплелись так тесно, что уже не различить, в какой из них сердце её било. Нимфа, рожденная в промежутке между звучанием и молчанием.
Она не была женщиной, не была рекой. Она была наядой – живущей между формами. Ранним утром её волосы были водорослями, в полдень – ветром в ивняке, вечером – тишиной. Никто не знал её голоса, потому что она не хотела говорить.
У подножия Парнаса, где горы ещё хранят язык камня, был источник. Не тот, что шумен, не тот, что славен, – нет. Этот скрывался под свесами лавра, уходил под скалу и возвращался тишиной. Имя его знали немногие. Но знал его Аполлон.
Там, где вода шепчет, но не зовёт, где камень скрывает дрожь, была она – Касталия.
Она не молилась, не взывала к небу, не шептала желаний. Она жила в ручье, где каждый изгиб был отголоском её дыхания. Иногда пастухи слышали, как среди трав звучал голос – чистый, как горный звон, но с нотой печали. Иногда поэты умывались в ней и чувствовали: строки приходят не из головы, а изнутри скалы.
Так Касталия служила. Не храму. Не городу. Не человеку. А самому ощущению – что в мире есть нечто, к чему нельзя прикоснуться без потерь. Она не искала ни любви, ни славы. Она текла – сквозь траву, сквозь тени, сквозь дни. Свободная. Текучая. Недостижимая.
Пока не пришёл он.
Аполлон – не просто бог, а свет, желание, порядок.
Бог юный, сияющий, но уставший от мира. Он нёс на плечах дельфийский храм, золотые строчки, вдохновение и проклятие предвидения. Всё недосягаемое должно быть воспето. Он не знал, как выглядит тишина, которую никто не хочет прерывать. Он не знал, что можно любить не ради ответа.
Он пришёл к источнику не пить. Он пришёл – смотреть.
Он увидел её у родника, где вода не звенела, а будто молилась. Она не испугалась – она замерла, как стихия перед решением.
Он назвал её имя.
Она вздрогнула. Он увидел её – она была, как весенний паводок: несущая, великая, слепая.
Его любовь не была ласковой. Он желал её. Не алчно, но бескомпромиссно.
Он приходил с лирой, с венками лавра, с жаром юности. Он звал её по имени, шептал ей песни, обещал бессмертие, храм, место среди муз.
Он не принимал отказа.
– Я люблю тебя, – говорил он. – Не как бог. Как человек, потерявший рассудок.
– Я не хочу быть ничьей, – отвечала она. – Даже твоей.
Он играл, и от его лиры начинали петь камни. Он смотрел – и даже деревья выпрямлялись, желая быть увиденными. Он говорил ей: «Ты создана для музыки. Я слышу тебя даже в молчании. Позволь мне превратить тебя в песню».
Она молчала. Но молчание её не было уступкой. Оно было выбором. Она не отвергала с ненавистью – она просто не хотела быть объектом желания.
Он возвращался. Снова и снова. Сначала с восторгом, потом с нетерпением, потом с ранимой, почти человеческой тоской. Он стоял у воды, как странник у порога, за которым свет и запрет.
И однажды он приблизился с нежностью, но с божественной уверенностью в своём праве. Без угрозы, без силы. Только с музыкой, которая звала. Он был уверен: вдохновение не может отказаться.
Она смотрела на него долго. В его глазах отражались небо и слава, замыслы храмов и герои будущих трагедий. Но в них не было места для того, кто не хочет быть переведён в форму. Она побежала. Сквозь лес, через камни, вглубь. Он звал. Он мчался за ней. Он не хотел боли. Он хотел любви. Но любовь его – была жаждой, а не даром.
На краю скалы она остановилась. Внизу – расселина. Вода. Свобода.
Позади – любовь, от которой нет спасения.
И тогда она сбросила тело, как кожу, как роль. Бросилась – не вниз, а вглубь. Внутрь себя. В поток, где нет притяжений. В облик, которого не коснёшься.
И она прыгнула. В не-жизнь. В течение. В начало всего.
Она стала источником. Стала тем, к чему приходят, но не владеют.
Касталия вынырнула из воды, как утро из тумана. Без одежды, но не нагая – одетая в свою природу. Она была тишиной, и он почувствовал, как впервые за века в нём наступила пауза.
– Ты – вода, – сказал он.
– А я – тот, кто заставляет петь всё, к чему прикасается. Я чувствую в тебе мелодию. Позволь мне вынуть её наружу.
Она склонила голову. Её голос был как ручей: не бурный, но упрямый.
– Нет. Я не хочу петь. Я не хочу быть услышанной.
– Почему?
– Потому что песня – это плен. После неё приходит смысл, после смысла – интерпретация, а потом забвение. А я хочу быть только течением.
Но Аполлон уже чувствовал: в ней было то, что несли музам. В ней была первичная вода – та, что до языка.
Он вернулся снова. И снова. Не требуя. Но его взгляд жёг – не жаром, а вниманием. А быть увиденной – значит быть обнажённой.
Он плёл венки и не дарил. Слагал гимны, но не пел. Он ждал.
И в день, когда Парнас стал прозрачным от солнца, она вышла к нему.
– Возьми, – сказала. – Но знай: всё, что ты сделаешь из меня песней, уже не будет мной.
Он кивнул.
Он коснулся её – не телом, но звуком. Его лира дрожала от затаённого страха: не разрушить бы. И она отдалась – не страстью, а жертвой. Позволила струиться мелодии, родиться словам. Впервые Касталия стала голосом.
В тот день Пифия в Дельфах говорила с безумием пророка. Поэты писали без остановки. Мир оживился.
А Касталия – исчезла.
Он вернулся. Снова и снова. Вода текла. Но в ней больше не было дыхания.
Он звал её – а она молчала. Он играл – но звук тонул в равнодушии камня. Он кричал. Он падал ниц.
Но Касталии уже не было в источнике. Она стала тем, чем не хотела быть: песней, выжатой до капли. И осталась лишь вода – прозрачная, без имени.
Прошли века. Люди шепчут, что источник по-прежнему вдохновляет. Что в его каплях рождаются стихи. Но никто не знает, что в этих строках – гибель.
Гибель того, кто не хотел быть поэмой.
Гибель воды, что не хотела петь.
Эпилог: Голос воды
Я была плотью, была дыханием, была виной в его взгляде. Я была женщиной, пока не стала бегством.
Он звал меня песней – но не знал, что не каждая тишина хочет быть озвучена.
Он звал меня именем, будто имя даёт право.
Он не понял: когда ты бог, каждое прикосновение – это вторжение. А я не хотела быть храмом, алтарём, символом, притчей. Я хотела быть собой. Потоком, который не задерживает ни чужую тень, ни собственный страх.
Теперь я – вода.
Меня пьют, но не чувствуют вкуса. Меня славят, но не слышат смысла. Через меня проходят стихи, пророчества, гимны – но ни в одном из них нет меня.
А он приходит. Не бог. Человек. С глазами, полными молчания. Он сидит. Не трогает.
И я почти – прощаю.
Почти.
Но не становлюсь больше ни голосом, ни женщиной.
Я – источник. Я –Касталия. Я – не твоя.
А он приходил к ней каждый день. Он возвращался снова и снова.
Он больше не звал, не требовал. Он касался воды – и чувствовал прохладу того, кого любил.
Он сидел у воды. Без лиры. Без славы. Просто – как бог, который однажды стал влюблённым мальчиком и сжёг чужую волю своим огнём.
Камни под ним были влажны от росы. Он не молился. Он не надеялся.
Он просто протянул руку и коснулся воды. Как всегда.
Но в этот раз она не обтекла его пальцы.
Она задержалась.
Не бурно. Незаметно для смертного глаза.
Она остановилась на мгновение – как ладонь, вложенная в его. Как взгляд, не отведённый.
Он вздрогнул.
Она была здесь.
Не как вина. Не как напоминание.
Как нечто, что перестало бояться быть рядом.
Он не заплакал – слёзы были бы слишком плотны.
Он просто остался сидеть, и тень на его лице стала легче.
Он не знал, простила ли она.
Но она больше не уходила от прикосновения.
И это было достаточно. Он больше не пытался заставить звучать. Он научился слышать молчание.
Благодарю тех, кто дочитал эту статью до конца, и даже тех, кто сошел с дистанции на полпути. Спасибо за подписку, лайк и репост.
✨ Вы – как свет в тумане. Ваши донаты – это не просто цифры, это тепло, внимание и вера. Спасибо за то, что поддерживаете не только материально, но и душой.