Тишина тупика была глухой, давящей, словно вакуум после взрыва. Шепот костяной мостовой, преследовавший Эллу, стих начисто. Даже вездесущий гул Башни казался приглушенным до шепота, загнанным в угол высокими стенами. Воздух висел неподвижно, тяжелый запахом древней пыли, замшелого камня и слабого, сладковатого аромата увядающих цветов, исходящего от резной белой двери.
Элла замерла, спина прижата к холодной стене последнего дома перед тупиком. Ее сердце колотилось бешеным, неровным ритмом, отдаваясь болью в потрескавшейся черной руке, спрятанной в кармане. Осколок внутри дремал, сытый, но его присутствие было тяжелой гирей на душе, фоновым шумом ненасытности, готовым проснуться при первой же искре. В левой руке Последний Узел Пряхи светился чуть ярче, его тепло было островком хрупкого уюта в этом море мрака, но и он казался напряженным, настороженным перед лицом Странника и загадочной двери.
Странник не шевелился. Его слепые восковые глаза, покрытые паутиной выцарапанных символов, были неподвижно устремлены на нее. Безжизненные, как у куклы. Его пальцы, длинные и костлявые, лежали на потрепанном листе бумаги на коленях. Губы больше не шевелились. Он был статуей в пальто цвета ржавой крови.
А рядом, на груде черных, массивных костей, лежал нож. Кривой садовый нож Федора. Его лезвие, когда-то тусклое, теперь отражало мерцание Узла Пряхи холодным, зловещим блеском. Ручка, обмотанная грубой кожей, казалась знакомой до боли. Это был не просто инструмент. Это была реликвия. Напоминание о жертве, о предательстве, о последней попытке борьбы в подвале "Тихого Дома". Его присутствие здесь, сейчас, у этой белой двери, было немым укором и загадкой одновременно.
Зачем? – пронеслось в голове Эллы. Он вел меня сюда? Или Город привел?
Она сделала осторожный шаг вперед. Кости под ногами не хрустели. Они скрипели, как несмазанные петли старой двери. Звук был громким в тишине. Странник не реагировал.
— Что это? – голос Эллы прозвучал хрипло, сорвавшимся шепотом. Она указала подбородком сначала на нож, потом на дверь. – Зачем он здесь? Что за дверь?
Странник медленно повернул голову. Не к ней. К белой двери. Его восковые глаза скользнули по изящной резьбе плакучих ив, скорбящих ангелов.
— Выход, – произнес он наконец. Голос был глухим, лишенным прежней загадочности, почти механическим. – Или вход. Зависит от ключа. Его бледная рука с ногтями, отполированными до черного блеска, коснулась углубления в форме руки на двери. – Здесь нужен отпечаток. Отпечаток живой плоти. Не зараженной Голодом. Он повернул лицо к Элле. – Твоя левая рука, Ключница. Чистая. Та, что держит Узел.
Элла инстинктивно сжала Узел Пряхи в левой руке. Его тепло обожгло ладонь.
— Что за дверь? Куда она ведет? – спросила она, чувствуя, как тревога сжимает горло. Предложение звучало слишком просто. Слишком… ловушкой.
— К Месту Силы, – ответил Странник. Его пальцы вернулись к листу бумаги на коленях, бесшумно перевернув его. На оборотной стороне Элла увидела грубый набросок: холм под хмурым небом, старый дуб с искривленными ветвями, под ним – каменный колодец, покрытый мхом. – Туда, где можно спрятаться. Или найти ответы. Где сила земли может… уравновесить силу Бездны. Он указал на нож Федора. – Он – плата. Плата за проход. Оставь его здесь. На костях.
«Плата?» – мысль пронеслась со скоростью молнии. Нож Федора… символ крови последнего Морвена, символический ключ к Зеркалу Бездны в «Тихом Доме», орудие его последней попытки борьбы. Отдать его здесь, у этой двери… это было похоже на жертвоприношение. На признание поражения. Или на передачу эстафеты.
Голод в правой руке зашевелился. Сытый зверь почуял возможность. Волна холодной, расчетливой мысли прокатилась по сознанию Эллы:
«Оставь нож. Приложи руку. Уйди. Унеси меня отсюда. Я сильнее теперь. Я защищу. Я найду пищу там… за дверью. Свежую. Чистую.»
Искушение было огромным. Уйти из Города Теней! Уйти от преследования Башни, от шепота костей, от гнета слепых домов! Найти место, где можно перевести дух, где сила земли, как сказал Странник, может помочь… усмирить или хотя бы сдержать Осколок.
Но Узел Пряхи в ее левой руке сжался, будто в предостережении. Его тепло стало почти горячим. В памяти всплыли слова Пряхи: «Не дай Голоду соткать новую Тюрьму...» И еще: видение из Архивов – она сама, стоящая у стола Хранителя, пустая, питающая Башню своим Голодом. Эта дверь… не вела ли она к новому Дому? К новой Клетке? А отдать нож Федора… не было ли это отказом от последней искры сопротивления?
— Почему нож? – спросила Элла, стараясь, чтобы голос не дрожал. – Почему именно он? Что он значит для… для Города? Или для тебя?
Странник замер на мгновение. Его восковое лицо оставалось непроницаемым, но пальцы слегка сжали край листа бумаги.
— Он… память, – произнес он наконец, голос звучал глубже, странно колеблясь, как будто сквозь него говорил кто-то другой. – Память о крови. О жертве. О попытке разорвать цепь. Он коснулся ножа кончиками пальцев. Прикосновение было быстрым, почти боязливым. – Город питается памятью. Жертвами. Цепями. Оставив его здесь, ты… ослабишь петлю. Немного. Он снова повернул слепые глаза к Элле. – Или укрепишь. Смотря как посмотреть. Решай, Ключница. Тени Архивов… они уже близко. Они ищут вора.
Как будто в подтверждение его слов, далекий, ледяной вой прорезал тишину Города. Не голос Башни. Это был многоголосый визг – голодный, яростный, узнаваемый. Тени. Те самые, что вырвались из книг, когда она атаковала Хранителя. Они шли по ее следу. Чуяли Голод ее Осколка и украденную силу.
Сердце Эллы ударило в ребра. Время кончилось. Бежать назад – значило нарваться на погоню. Оставаться – быть окруженной. Дверь… дверь была единственным шансом.
Она посмотрела на белую дверь. На печальных ангелов, на увядающие цветы. На углубление в форме руки. Чистой руки. Ее левая рука сжимала Узел Пряхи – последнюю связь с чем-то светлым, неискаженным. Приложить ее… было страшно.
Она посмотрела на нож Федора. Орудие борьбы. Символ жертвы. Отдать его… было как предать его память. Предать саму идею сопротивления.
Голод в правой руке заурчал настойчивее:
«Оставь железо. Оно бесполезно. Открой дверь. Я силен. Я защищу. Мы найдем… пищу. Много пищи. За дверью.»
Обещание звучало сладко и лживо. Элла знала, что "пища" – это жизнь, души, возможно, целые миры.
Узел Пряхи ответил не словами, а волной тепла. Он не предлагал легких решений. Он напоминал о тяжести выбора, о цене свободы, о необходимости сохранить то, что еще человечно, даже ценой риска. Он напоминал о Федоре, который отдал кровь, но не сдался до конца.
Вой теней приблизился. Он звучал уже не вдалеке, а где-то на соседней улице. Скрежет когтей по костям, шипение, полное ненависти.
Элла сделала шаг к груде костей. К ножу. К Страннику. Она наклонилась. Черная рука в кармане напряглась, замерла в ожидании. Она протянула левую руку – не к углублению на двери. К ножу Федора.
Ее пальцы обхватили холодную, знакомую рукоять. Кожа, прикоснувшаяся к грубой обмотке, вспомнила прикосновение к настоящей руке Федора, когда он вручал ей обломок в подвале. Вспомнила его последний взгляд – скорбный, но полный надежды на разрыв цепи.
— Я не оставлю его, – сказала Элла, поднимая нож. Он был тяжелее, чем она помнила. Нагруженный памятью. – Он не плата. Он… оружие.
Странник вздрогнул. Его восковое лицо осталось неподвижным, но фигура напряглась, как у змеи перед броском. Его слепые глаза сверкнули изнутри – не светом, а глубокой, черной пустотой.
— Ошибка, – прошипел он. Голос исказился, стал низким, скрежещущим, лишенным всякой человечности. – Глупая плоть! Ты не понимаешь правил Игры!
Он вскинул руку. Не к Элле. К белой двери. Его пальцы сложились в странную, изломанную фигуру, похожую на один из символов на его восковых глазах. Резьба на белой двери вздыбилась! Дерево заскрипело, плакучие ивы на резьбе изогнулись в неестественных позах, скорбящие ангелы искривили лица в гримасах ярости. Углубление для руки почернело, как прожженное.
Вой теней разразился прямо за поворотом тупика. Из мрака вывалились первые тени – сгустки клубящейся тьмы с плавающими осколками зеленых глаз, как у тех, что в Архивах. Они зашипели, почуяв Эллу и Голод в ней.
Голод в правой руке взревел. Не от страха. От ярости и возбуждения. Сытый зверь почуял новую добычу. Холодная волна ненависти и жажды разрушения хлынула по руке Эллы, затуманивая разум. Осколок требовал выхода! Требовал боя! Требовал ПИЩИ!
Элла отшатнулась от Странника и наваливающихся теней, прижимаясь спиной к стене. В левой руке – нож Федора и Узел Пряхи, чье тепло теперь отчаянно боролось с ледяным натиском Осколка. В правой – чудовище, рвущееся наружу, его трещины дымились сильнее, мерцание под кожей вспыхивало багровым.
Странник поднялся. Его пальто цвета ржавчины вздулось, как парус на ветру. Из-под восковых пластин на глазах полезли тонкие, черные щупальца дыма. Он был не Странником. Он был маской. Маской чего-то гораздо более древнего и злобного, что использовало его как приманку.
— Отдай нож! – заревело существо его голосом, но с тысячекратной мощью, сотрясая кости под ногами. – Отдай Голоду дань! Или они возьмут ВСЕ!
Тени, подгоняемые его голосом, кинулись на Эллу. Первая, похожая на гигантскую, шипящую саранчу из тьмы, прыгнула, ее «пасть» из сгустков теней разинулась, чтобы поглотить мерцающий Узел.
Инстинкт. Отчаяние. Ярость. Все смешалось. Элла не думала. Она действовала.
Левой рукой она выставила вперед Узел Пряхи. Серебристые нити вспыхнули ослепительно белым, как маленькое солнце. Тень взвыла и отшвырнулась, как от удара, ее края обуглились, распадаясь на клубы черного дыма.
Правой рукой она вырвала из кармана черную, дымящуюся конечность. Она была тяжелой, чужой. Но Голод в ней ликовал, получив свободу. Элла не пыталась его контролировать. Она направила его. Направила всю накопленную ярость, весь страх, всю отчаяние в единственную цель – Странника, стоящего у искаженной белой двери.
Она не стреляла энергией. Она замахнулась черной рукой, как дубиной, и ударила.
Не по телу. По воздуху перед ним.
Черная, мерцающая ладонь с синеватыми трещинами ударила в пустоту. Но пространство не выдержало. Оно надломилось с оглушительным хрустом, как гигантское зеркало. Появилась паутина черных трещин в самой реальности, расходящаяся от точки удара. Из трещин хлынул пронизывающий холод Бездны и дикий вой невидимых ветров.
Удар пришелся не по физическому телу Странника, а по его связи с тем, что им управляло.
Существо в пальто цвета ржавчины взревело – на этот раз от нечеловеческой боли. Его восковые глаза треснули! Из трещин хлынул не свет, а густая, черная жижа. Фигура задергалась, как марионетка с оборванными нитями. Оно не падало. Оно распадалось. Пальто съеживалось, восковая маска лица плавилась, обнажая на мгновение пустоту и два горящих угля ярости внутри, прежде чем и они погасли. Черные щупальца дыма из глаз свернулись и исчезли. Через секунду на месте Странника лежала лишь куча тлеющей восковой массы и сморщенное пальто, быстро покрывающееся инеем от холода, лившегося из трещин в воздухе.
Тени замерли. Их шипение стихло, сменившись страхом. Холод Бездны из трещин был для них абсолютной угрозой. Они попятились, растворяясь в тенях стен тупика.
Элла стояла, задыхаясь. Черная рука дымилась интенсивнее, трещины на ней пульсировали багровым светом. Удар истощил Осколок, но и насытил его дикой радостью разрушения. Он был доволен. Узел Пряхи в ее левой руке потускнел еще больше, серебристые нити истончились, часть оборвалась окончательно. Его тепло было еле ощутимым.
Она посмотрела на белую дверь. Она была изуродована. Резьба почернела, ангелы оскалились, углубление для руки было теперь черной, дымящейся дырой. Но дверь… стояла. И сквозь уродство Элла уловила слабый, чистый свет, пробивавшийся из-под почерневшего дерева где-то у петель.
Кости под ногами снова зашевелились. Шепот вернулся, но теперь он был полон ужаса и злобы:
«Разрушительница…»
«Она сломала Игру…»
«Башня! Башня! Покарай!»
Гул Башни нарастал. Зеленый свет в ее шпиле замигал яростно. Хранитель, или то, что от него осталось, помнило. Город помнил. И гнев их был смертоносным.
Элла посмотрела на нож Федора в своей левой руке, рядом с потускневшим Узелом. Потом на искаженную, но все еще стоящую белую дверь. На черные трещины в воздухе, медленно стягивающиеся, но все еще источающие холод.
Выбора не было. Оставаться – смерть. Возвращаться – смерть. Дверь… даже изуродованная, она была единственным шансом.
С криком, в котором смешались отчаяние, решимость и остатки надежды, Элла шагнула к двери. Она прижала свою левую ладонь – ту, что держала нож Федора и Узел Пряхи – к почерневшему, дымящемуся углублению.
Тепло Узла и холод металла ножа встретились с испорченным механизмом двери.
Раздался не щелчок, а скрежет. Как будто сломанные шестерни пытались провернуться. Дверь вздрогнула. Чернота в углублении сжалась, на мгновение открыв глубину – не пустоту, а видение: тот самый холм с дубом и колодцем из рисунка Странника. Видение было туманным, колеблющимся, как мираж.
И в этот миг Голод в правой руке, учуяв слабость, учуяв возможность, проснулся окончательно. Он не хотел уходить. Он хотел остаться и ПИТАТЬСЯ! Волна неконтролируемой агрессии прокатилась по Элле. Черная рука сама дернулась – не к двери, а к спине Эллы, к ее собственной шее! Осколок хотел остановить ее! Хотел заставить остаться! Хотел ее поглотить!
Элла, парализованная внутренней борьбой (ее воля против воли Осколка), увидела, как черные пальцы с багрово светящимися трещинами тянутся к ее горлу. Ужас сковывал.
Но левая рука была уже в углублении. И в ней был нож Федора.
Последняя мысль. Не ее. Федора. Его слова в подвале: «Возьми… Иди… Убей… куклу… Мою куклу… Там… Пропитай лезвие… Кровь… в Зеркало…»
Не куклу. Себя. Свой Осколок. Хотя бы частично.
Инстинкт выживания слился с отчаянной решимостью. Элла, все еще прижимая левую руку к дверному механизму, развернула нож Федора в правой руке (той, что держала Узел) и со всей силы ткнула его лезвием в тыльную сторону своей собственной черной, дымящейся правой руки!
Боль!
Не физическая. Абсолютная. Как будто ей вырвали кусок души. Черная рука взвыла – немым, вибрационным воем, сотрясающим кости. Багровый свет в трещинах вспыхнул ослепительно, затем погас. Из прокола, куда вошло лезвие ножа (лезвие, когда-то окровавленное настоящей кровью Федора!), хлынула не кровь. Хлынул густой, черный дым, смешанный с искрами синего холода. И что-то еще… капли густой, мерцающей, темно-бордовой субстанции, похожей на сгущенную тень. Кровь Бездны. Или суть Осколка.
Дым и капли попали прямо в углубление двери, куда была вжата ее левая рука.
Дверь взревела!
Не скрежетом. Чистым, мощным звуком, похожим на удар гигантского колокола. Чернота в углублении рассеялась. Искаженная резьба вспыхнула на мгновение золотым светом, сжигая почернение. Видение холма и колодца стало четким, ясным.
Механизм щелкнул! Окончательно. Решительно.
Белая дверь распахнулась.
За ней был не зал, не улица. Был холодный, серый рассвет. Был холм с одиноким, корявым дубом. Был каменный колодец, покрытый мхом и инеем. Был свежий, колючий ветер, пахнущий хвоей и снегом. Настоящий воздух. Воздух ее мира.
Осколок в правой руке завыл в бессильной ярости и боли. Он был ранен. Ослаблен. Черная кожа вокруг раны от ножа почернела еще больше, стала мертвенно-тусклой, трещины сжались, как струпья. Но он не отпускал. Он цеплялся.
Тени Архивов, подгоняемые нарастающим гулом разгневанной Башни, снова ринулись вперед. Их шипение было предсмертным воплем ярости.
Элла не оглядывалась. Она шагнула за порог. В мир. В холод. В свободу. В неизвестность.
Дверь захлопнулась за ее спиной с глухим, окончательным стуком. Последнее, что она услышала из Города Теней, был яростный, безумный рев чего-то огромного, обрушившийся на место, где она только что стояла, и пронзительный, торжествующий скрежет – будто костяная мостовая под тупиком раскрылась, поглотив и тени, и остатки Странника, и саму искаженную дверь.
Она стояла на склоне холма. Одна. В левой руке – потухший, почти рассыпавшийся Узел Пряхи и нож Федора, на лезвии которого дымились и медленно испарялись капли темно-бордовой субстанции. Правая рука страшно болела, от локтя до кончиков пальцев, будто ее окунули в жидкий азот. Черная кожа вокруг раны была мертвенна, трещины затянулись черной коркой. Осколок дремал, ослабленный, но живой. И голодный.
Внизу холма, у подножия, виднелись крыши домов. Маленькая деревня. Обычная. Не слепая. С дымами из труб.
Элла сделала шаг по промерзшей траве к колодцу. Она посмотрела на деревню. Потом на свою почерневшую, раненую руку. Потом на нож и угасший Узел.
Путь вниз, к людям… был путем опасности. Осколок мог проснуться. Мог потянуться к их теплу, к их жизни. Мог привлечь то, что охотилось за ней.
Путь остаться здесь, у колодца, на Месте Силы… был путем изоляции. Риска быть найденной. Но и возможностью понять, как использовать то, что она украла у Хранителя. Как использовать свою связь с землей (если она еще была) против Голода.
Голод в руке заурчал слабо, но настойчиво: «Вниз… Тепло… Пища…»
Тепло Узла Пряхи было почти неощутимо. Но его память горела в сердце: «Не дай Голоду соткать новую Тюрьму…»
Элла подошла к колодцу. Каменная кладка была древней, покрытой изморозью. Она заглянула внутрь. Темнота. Глубина. Оттуда тянуло сыростью и вековой тишиной.
Она опустилась на колени у мшистого сруба. Положила перед собой нож Федора и рассыпающийся Узел Пряхи. Вытащила из кармана ключ Странника на черной ленте.
Конец Главы 16.
Что выберет Элла: спуск к людям или уединение у колодца? Что скрывает колодец? Сможет ли она использовать Знание, украденное у Хранителя? И как долго продлится ослабление Осколка? Продолжение следует...