Так прошло четыре года. Максим учится в институте. Юра каждое утро увозит его на электричку, а вечером встречает. Телефонов ещё не было. Поедет встречать, а его ещё нет, иногда раза три за вечер приходится съездить. Утром я их бужу. Мне обязательно нужны были светящиеся часы перед глазами, без них я спать не могла. Один раз, что мне взбрело в голову, к тому времени, что на часах, прибавила толи час, толи три. Сварила пельмени, разбудила Максима, накормила сонного, когда разобрались, то было часа три ночи. Юра тоже, вставая, садился на край кровати с закрытыми глазами. Я подносила ему чашку чая или кофе, выпивая, он просыпался. Я радовалась, что Юра стал спать спокойно. Видимо работа в цехе не давала поводов для беспокойства. И тут ему предлагают работу лесничего. Он начал отказываться. Как он был прав! Но я не понимала, как можно отказываться от должности. И Юра согласился. 95 год. В стране такой хаос! А мы, по-видимому, все ещё живём старыми надеждами, старыми принципами. Не нужно было ему, с его обострённым чувством порядочности, честности, справедливости « совать голову в петлю». Я даже ему говорила: - Юра, твоя правдивость, доброта до наивности, не только к нам, а ко всем людям, где-то граничит, ну, не знаю, толи с безумием каким-то. Бесконечно добрый человек. А тут ещё надел форму, на него стали поглядывать другие женщины. Меня это немного беспокоило. И ещё, когда началась эта перестройка, и из партии стали разбегаться коммунисты. Юра до этого всегда отказывался вступать в ряды партии. Всеми правдами и неправдами отнекивался, увиливал. А тут: - Вот сейчас бы я хотел вступить в партию! Неужели он хотел ещё что-нибудь изменить?
Не нужно было ему соглашаться на эту должность. Он мог жить только по совести. А это не надо было ни начальству, ни подчинённым. Конечно, он мне ничего не рассказывал. А остановить его, успокоить, я не могла, как ни старалась. Началось это выживание по всем фронтам. Зачем поставили?
Приходя домой, он не мог расслабиться, раздеться и лечь смотреть телевизор, как было раньше. Ему нужно было постоянно куда-то бежать, лезть на пожарную вышку, постоянно ждал телефонного звонка. И так два года не человеческого напряжения. Без отпуска, без зарплаты.
Осень. День рождения у соседки тёти Маши. У нас общий двор. Собирается гулянка. Приходит тётя Маша: - Романович, приходи, а тебя Таня мы не приглашаем. Так нагло, в открытую. Я попросила Юру: - Не ходи.
Пошёл. Не могла я его остановить.
Тёти Машина дочка, та самая Люба, привезла из города какую-то наглую бабёнку. Это был их замысел. Как я плакала! Больше всего мне было стыдно перед детьми. Мне бы не было так тяжело, если бы об этом знала только я. Это было невыносимо! Я налила пол стакана водки. Но выпить всё не смогла, где-то выпила половину. Опьянеть не опьянела, но зато тяжелей и больней мне стало раз в десять больше.
Юра гуляет, пляшет, танцует во дворе, я к этому привыкла, ладно. Я несколько раз выглядывала. Но когда я выглянула и увидела, как эта бабёнка тащит его через забор…
- Ну, уж этого я не допущу! Я вышла, взяла его за руку: - Юра, пойдём со мной! Мы пошли с ним по дороге, сели на бревно, которое рядом лежало, и долго просто разговаривали.
Я спрашивала: - Юра, зачем ты так сделал?
Он: – Не дай бог, если со мной что-то случится, тебя с детьми просто сживут со свету.
Он всё знал. Дети тоже, наверное, переживали, особенно, Максим.
В тот год все гороскопы, я почему-то их везде покупала, мне просто кричали: - У тебя жизнь изменится!
Я недоумевала: - Как она может измениться? И Юра заболел. В начале, просто положили в больницу, лечили сердце. Но всё хуже и хуже. Раньше я бы не смогла об этом рассказывать. А сейчас, когда прошло уже 28 лет, и у меня сердце латано, перелатано. И всё равно очень тяжело. Не заживает эта рана.
Я стою на улице, возле крана, полощу бельё в ванне. Подходит Юра: - Меня отправляют в онкологию. А мне слышится в наркологию.
- Юра, ты же не пьёшь!
Меня с ним ехать дети не пустили. Поехали Лена и Максим с Толей Монетовым. Я даже не знаю, за кого больше дети переживали, за меня или за Юру. На них это горе двойной тяжестью свалилось. И опять я сутками стояла возле раковины. В ней, наверное, моих слёз больше, чем воды. Приезжая с института, Максим с такой надеждой смотрел мне в глаза, и всё понимал: - Не лучше. Он потом рассказывал: - Я боялся идти домой.
В Новосибирске покрутили, повертели и сказали, езжай домой. Я сейчас понимаю, что время было такое. Ни один Юра попал в эти жернова. Лена взвалила на свои худенькие плечи эту тяжесть. Нашла какую-то женщину экстрасенса. Она немного помогала, обезболивала его, меня успокаивала. Раза два в неделю мы ездили к ней в Новосибирск, Юра ещё сам был за рулём. А в больницу, какую бы мы ни пытались обратиться, я почти на коленках просила, уговаривала взять его. Нет. Почти как с собакой обращались, только, что не пинали.
- У него рак.
- Но ведь вы пишете в анализах, что не выявлены раковые клетки!
- Ну и что! Это может быть.
Но я до сих пор не верю, что у него был рак! Три месяца я пыталась вытащить его. Не отходила от него ни на минутку. Похудела за три месяца на семнадцать килограмм. Почти ничего не ела. А Юра вообще высох. Я выпивала в обед стакан молока. Могла что-нибудь проглотить, если это же глотал Юра. Не ели ничего и дети. Мы покупали булку хлеба, она лежала неделю, засыхала. Если к нам кто-нибудь приезжал, я садила кормить, и, глядя на них, думала: - Господи, как они могут это есть? Это же так невкусно! За три месяца Юра не выпил ни одной таблетки, не был поставлен ни один укол. Как он всё это переносил? Я подходила к нему, заглядывала в его потухающие глаза, и пулей выбегала на крыльцо, только бы не грохнуться в обморок перед ним, и там теряла сознание.
Максим вычитал в «Науке и жизнь» про лампу Чижевского, кого-то она спасла от рака. Нашёл обруч и целыми ночами припаивал иголочки. Хотел папу спасти. Не успел сделать. Последние трое суток, он звал меня через каждые пять минут: - Таня, Таня… Я уже даже не ложилась, чуть, чуть прикорну. Только прилегла, я слышала, как он очень громко дышал…
29 ноября 97 года Юры не стало. Ему было 48 лет, мне 46.
Я поняла, что всё, я больше ничего не смогу сделать. Как будто он оторвался от меня. До этого мы были как единое целое. Ко всему горю примешалась ещё и обида: - Как он мог нас оставить?
Светочка стала болеть, ей было четырнадцать лет, очень долго мы лечились.
У Максима изменился характер. Однокурсники в институте говорили: - Максим, ты как сдал экзамены на шофёра, совсем перестал смеяться, баловаться. Он как раз в это время и на шофёра учился, чтоб возить папу.