О каких фактах пойдет речь?
Александр Пушкин в своем знаменитом романе «Евгений Онегин» писал:
«Чем меньше женщину мы любим,
Тем легче нравимся мы ей».
Эти известные строки знают многие, и даже те, кто не читал этой книги, и приводят их на память. Но тут уже обнаруживается, что у этих слов появляется два варианта, потому что некоторыми они приводятся с ошибкой, совершаемой теми бессознательно, и в их варианте вместо слова «легче» мы слышим слово «больше». Спрашивается: знал ли это великий поэт или не знал? Разумеется, знал. И, более того, он даже хотел, чтобы читатель так ошибался. Это было просто задумано А. Пушкиным. И ему нужно было это затем, чтобы показать, что человек поддается влиянию привычки как своей второй натуре. А. Пушкин добивался того, чтобы показать, что из читателей здесь ошибаются в основном те, у кого был опыт несчастной любви, кому знакома неразделенная, безответная любовь. Поэтому влюбленный или некогда влюбленный человек в этих строках видит вместо одного слова совсем другое – то, которое ему хочется видеть и слышать. На самом же деле А. Пушкин хотел лишь сказать: чем больше любит женщину человек, тем тяжелей ей разделять его искренние чувства. Со словом же «больше» строки из романа обретают совершенно другой смысл.
Роман Михаила Булгакова «Мастер и Маргарита» имеет подобного рода картину. Несмотря на то что многими эта книга постоянно перечитывается, некоторые значимые факты в романе ошибочно истолковываются и понимаются, потому что, как правило, читатель поддается влиянию простой привычки. Так, в романе ясным образом показано, что имя Мастера «мастер» вовсе не личное имя, что данного героя зовут вовсе не так, но читатель все равно принимает это слово за имя собственное, потому что так просто привычней думать. В этом главная причина данной ошибки. С этого факта и начнется наш список, в котором будут приведены подобные ошибки и необходимые комментарии к ним.
1) Имя главного героя «мастер» – имя нарицательное.
«Я – мастер, – он сделался суров и вынул из кармана халата совершенно засаленную черную шапочку с вышитой на ней желтым шелком буквой «М». Он надел эту шапочку и показался Ивану и в профиль и в фас, чтобы доказать, что он – мастер»
Имя «безымянного» героя «мастер» пишется в романе с маленькой (строчной) буквы:
«Тот, кто называл себя мастером, работал лихорадочно над своим романом, и этот роман поглотил и незнакомку» (гл. 13);
«От подоконника на пол лег зеленоватый платок ночного света, и в нем появился ночной Иванушкин гость, называющий себя мастером» (гл. 24);
«Ах, помилуйте, – ответил Азазелло, – вас ли я слышу? Ведь ваша подруга называет вас мастером, ведь вы мыслите, как же вы можете быть мертвы?» (гл. 30).
Это явно означает, что имя «мастер» вовсе не является каким-то прозвищем автора романа о Понтии Пилате. Так назвала его Маргарита, сшив ему шапочку с буквой «М», и вслед за нею так называли его остальные герои.
Если бы в романе было указано хоть какое-то имя Мастера, которое писалось бы с большой (прописной) буквы, то такое имя просто разорвало бы неразрывную связь между романом о Пилате и его автором – между «ершалаимскими» главами и Мастером. Они друг без друга просто немыслимы. Можно сказать, личность автора полностью «растворена» в своей работе, поглощена ею. В романе вся жизнь «безымянного» героя. Без этой книги его как будто просто нет.
2) Произведение Мастера – роман.
«Тут гость пугливо оглянулся и сказал: – Дело в том, что год тому назад я написал о Пилате роман»
Само сочинение Мастера является именно романом, то есть произведением художественной литературы:
«А скажите, почему Маргарита вас называет мастером? – спросил Воланд.
Тот усмехнулся и сказал:
– Это простительная слабость. Она слишком высокого мнения о том романе, который я написал» (гл. 24).
А это значит, что Мастер не ставил своею целью написать исторический труд, он не стремился внести свой вклад в историческую науку, несмотря на то что его рассказ совпал с историей Воланда, которую тот рассказал Берлиозу и Бездомному на Патриарших прудах: «Я ничего и не боюсь, Марго, – вдруг ответил ей мастер и поднял голову и показался ей таким, каким был, когда сочинял то, чего никогда не видал, но о чем наверно знал, что оно было» (гл. 30).
Побуждением написать роман у Мастера, как и у всех писателей, было желание излить свою душу на бумаге и растрогать, взволновать сердца будущих читателей, каковой результат был, естественно, достигнут, даже прежде окончания работы: «Запустив в волосы тонкие с остро отточенными ногтями пальцы, она [Маргарита] без конца перечитывала написанное...»; «Она нетерпеливо дожидалась обещанных уже последних слов о пятом прокураторе Иудеи, нараспев и громко повторяла отдельные фразы, которые ей нравились, и говорила, что в этом романе ее жизнь» (гл. 13).
3) Роман Мастера написан о Пилате.
«О чем роман?
– Роман о Понтии Пилате»
Конечно же, Мастер написал книгу о Пилате, а вовсе не об Иисусе (Иешуа):
«Так из-за чего же вы попали сюда?
– Из-за Понтия Пилата, – хмуро глянув в пол, ответил Иван.
– Как?! – забыв осторожность, крикнул гость и сам себе зажал рот рукой. – Потрясающее совпадение! Умоляю, умоляю, расскажите!» (гл. 13).
Стоит ли говорить, что 2-я глава называется «Понтий Пилат», а не «Иешуа Га-Ноцри»? Однако, как правило, читателя сбивают с верной мысли два обстоятельства, которые вынуждают забывать такую очевидность.
Во-первых, знакомый с евангельскими писаниями будет инстинктивно желать, точнее, как бы желать, чтобы «малый» роман или, что то же, «ершалаимские» главы были об Иешуа, а не о Пилате. Ведь главное лицо в Святых Евангелиях – Господь Иисус Христос.
Во-вторых (что самое главное), вся беседа Воланда с Берлиозом и Бездомным на Патриарших прудах только и настраивает ум читателя на эту «забывчивость». Ведь эти герои говорили о Христе, а о Пилате никакой речи вообще не было: «Если я не ослышался, вы изволили говорить, что Иисуса не было на свете? – спросил иностранец, обращая к Берлиозу свой левый зеленый глаз» (гл. 1). Поэтому мы не всегда помним, что Пилат – самый главный герой Мастера, хотя это все прекрасно знают, и никто в этом нисколько не сомневается. Просто иногда подводит путаница в романе, в которой порой не так просто разобраться.
4) Имя князя тьмы Воланд является фамилией.
«Само собой разумеется, что показания Аркадия Аполлоновича... который прекрасно запомнил, что фамилия мага именно Воланд, – значительно продвинули следствие вперед»
Воланд тоже оказался «безымянным» героем романа, но несколько по другой причине. Да, ввиду того, что имя Воланд слишком похоже на личное, у нас вошло в привычку считать его за обычное имя. На самом деле это просто фамилия:
«Пока иностранец совал их [документы] редактору, поэт успел разглядеть на карточке напечатанное иностранными буквами слово «профессор» и начальную букву фамилии – двойное «В» – «W» (гл. 1);
«А как его фамилия? – тихо спросили на ухо.
– То-то фамилия! – в тоске крикнул Иван. – Кабы я знал фамилию! Не разглядел я фамилию на визитной карточке…» (гл. 5).
Причем, согласно черновым вариантам, помимо фамилии у Воланда было простое имя. В «Копыте инженера» на его карточке было написано: «D-r Theodor Voland». В другой редакции Воланд носил имя рыжего демона (которого тогда называли Фиелло): «Словом, он, Степа, вчера заключил действительно контракт с иностранным фокусником – господином Азазелло Воланд». Было у Воланда даже отчество: «Затем, обращаясь к Иванушке, Велиар Вельярович Воланд (так отрекомендовал себя иностранец) говорит…».
По всей видимости, М. Булгаков отказался наречь каким-либо именем Воланда, чтобы мы считали его героя дьяволом, сатаною, князем тьмы или духом зла – дабы все эти имена не ушли на второй план по своей значимости. Автор хочет словно сказать, что раз у дьявола много имен, то и у Воланда их тоже много, и поэтому его настоящее личное имя пришлось скрыть. Воланд, по задумке автора, должен прежде всего ассоциироваться в глазах читателей именно с тем, кого люди обычно называют сатаной, хотя бы образ Воланда далеко отстоял от привычного всем дьявола. 23-я глава так и называется: «Великий бал у сатаны». Как пишет Л. М. Яновская в «Творческом пути Михаила Булгакова»: «Имя Воланд оказалось такой удачей, что изменять его не пришлось. Почти не связанное в читательском восприятии ни с одним из образов большой литературы и вместе с тем традиционное (точнее, скрыто традиционное) благодаря Гете, оно чрезвычайно богато звуковыми ассоциациями: в нем слышны имя Вотана, и средневековые имена дьявола – Ваал, Велиал, и даже русское «дьявол».
5) Воланд обращался ко всем людям на «вы», а к своим прислужникам – на «ты».
«Я вижу, вы немного удивлены, дражайший Степан Богданович? – осведомился Воланд у лязгающего зубами Степы. – А между тем удивляться нечему. Это моя свита»;
«Ты сдаешься или нет? – прокричал страшным голосом Воланд.
– Разрешите подумать, – смиренно ответил кот, положил локти на стол, уткнул уши в лапы и стал думать. Думал он долго и наконец сказал: – Сдаюсь»
Известно, что в романе московское население показано не в самом лучшем свете. Большинство жителей Москвы – отрицательные персонажи. Однако Воланд обращался ко всем, даже к самым презренным людям, только на «вы», а иногда – по имени-отчеству, правда, часто со скрытой насмешкой, лестью и обнаружением порока: «А, милейший барон Майгель, – приветливо улыбаясь, обратился Воланд к гостю, у которого глаза вылезали на лоб, – я счастлив рекомендовать вам, – обратился Воланд к гостям, – почтеннейшего барона Майгеля» (гл. 23). Разумеется, к барону никакого уважения Воланд не питал: «Да, кстати, барон, – вдруг интимно понизив голос, проговорил Воланд, – разнеслись слухи о чрезвычайной вашей любознательности. Говорят, что она, в соединении с вашей не менее развитой разговорчивостью, стала привлекать общее внимание. Более того, злые языки уже уронили слово – наушник и шпион» (гл. 23).
Напротив, к своим прислужникам князь тьмы обращался только на «ты»: «Скажи мне, любезный Фагот, – осведомился Воланд у клетчатого гаера, носившего, по-видимому, и другое наименование, кроме «Коровьев», – как по-твоему, ведь московское народонаселение значительно изменилось?» (гл. 12). Как вполне понятно, одна из причин такого обращения к свите – желание автора подчеркнуть, что главное в ней лицо – Воланд (что, впрочем, и без того ясно): он есть дьявол, а прочие – просто демоны (которые звали Воланда мессиром и просили у него разрешения: «Мессир, – ответил Азазелло, – разрешите мне сказать» (гл. 22)). А столь «вежливое», «уважительное» и «почтительное» обращение Воланда к людям на «вы» обусловлено, по-видимому, той же причиной. Ведь нужно показать человеку, кто здесь главный.
Но есть одно исключение из этого правила. Интересно, что при встрече Воланда с Левием Матвеем в Москве первый изменил своей «вежливости». Оба обращались друг к другу на «ты», и оба были, очевидно, встрече совсем не рады:
«Ба! – воскликнул Воланд, с насмешкой глядя на вошедшего. – Менее всего можно было ожидать тебя здесь! Ты с чем пожаловал, незваный, но предвиденный гость?
– Я к тебе, дух зла и повелитель теней, – ответил вошедший, исподлобья недружелюбно глядя на Воланда.
– Если ты ко мне, то почему же ты не поздоровался со мной, бывший сборщик податей? – заговорил Воланд сурово.
– Потому что я не хочу, чтобы ты здравствовал, – ответил дерзко вошедший» (гл. 29).
Очевидно, что никакого общения света с тьмою, добра со злом, даже в романе М. Булгакова, где дьявол кажется положительным героем, быть не может. Именно по этой причине посланник света и князь тьмы говорили друг с другом столь неприветливо и даже враждебно. Так что Воланд обратился к Левию Матвею на «ты», потому что не имеет никакого отношения к свету, а тот – к мраку и тьме. Такова природа этих явлений, их невозможно примирить.
6) В романе внутренний мир Воланда не показан читателю.
«Нет, он не англичанин…» – подумал Берлиоз, а Бездомный подумал: «Где это он так наловчился говорить по-русски, вот что интересно!» – и опять нахмурился»
Интересно, что в романе М. Булгакова мысли, помышления, эмоции, чувства, пожелания и переживания Воланда и его приспешников не представлены читателю. Нам неизвестно, о чем все время думал Воланд. Весь мир романа читатель видит глазами одних людей, и показан только со стороны людей. С чем это связано? Дело в том, что Воланд – дух, как об этом сказал ему Левий Матвей:
«Я к тебе, дух зла и повелитель теней, – ответил вошедший, исподлобья недружелюбно глядя на Воланда» (гл. 29);
«Он прочитал сочинение мастера, – заговорил Левий Матвей, – и просит тебя, чтобы ты взял с собою мастера и наградил его покоем. Неужели это трудно тебе сделать, дух зла?» (гл. 29).
А раз Воланд есть дух, то обнаружение автором его внутреннего мира и мыслей привело бы к очеловечиванию князя тьмы в глазах читателя. Поставив Воланда вне мыслей, М. Булгаков сделал его простым наблюдателем, который вечно следит за людьми и делает о человеке определенные выводы из своих наблюдений, как это, например, было на сеансе в театре Варьете: «Ну что же, – задумчиво отозвался тот, – они – люди как люди. Любят деньги, но ведь это всегда было… Человечество любит деньги, из чего бы те ни были сделаны, из кожи ли, из бумаги ли, из бронзы или золота. Ну, легкомысленны… ну, что ж… и милосердие иногда стучится в их сердца… обыкновенные люди… В общем, напоминают прежних… квартирный вопрос только испортил их…» (гл. 12).
Что Воланд представлен в романе как исследователь человеческой души, как ее судья, как вечный спутник человечества, в этом нет никакого сомнения.
7) Кот Бегемот не кот, а демон.
«С котами нельзя.
– Я извиняюсь, – задребезжал длинный и приложил узловатую руку к уху, как тугоухий, – с котами, вы говорите? А где же вы видите кота?
Швейцар выпучил глаза, и было отчего: никакого кота у ног гражданина уже не оказалось, а из-за плеча его вместо этого уже высовывался и порывался в магазин толстяк в рваной кепке, действительно, немного смахивающий рожей на кота»
Казалось бы, зачем констатировать то, в чем и так никто не сомневается? Разве есть люди, которые не знают, что кошачий образ Бегемота призрачный, ненастоящий – что он всего лишь демон-оборотень? Конечно, таковых людей нет. Но есть люди, которым трудно представить такую же призрачность человечности, человеческой природы Воланда, Коровьева и Азазелло, а также самого Бегемота, когда тот воплощается в образ толстяка: «У меня, может быть, полный примус валюты, – запальчиво встрял в разговор и котообразный толстяк, так и прущий в магазин» (гл. 28). И если Бегемот не кот, то есть не биологический Вид, то, стало быть, он, согласно естественной системе организмов, не есть и Род (кошки), не есть и Семейство (кошачьи), не есть и Отряд (хищные), не есть и Класс (млекопитающие), не есть и Тип (хордовые), не есть и Царство (животные). Получается вообще, что кот Бегемот не есть даже сама жизнь, биологическая жизнь, живое существо – что этот демон не имеет никакого отношения к тому, что человек называет смертью. Кот Бегемот, в самом деле, есть, как и Воланд, дух, приспешник дьявола, существующий вне жизни и смерти, которые существуют только в нашем человеческом и животном мире: «Ночь оторвала и пушистый хвост у Бегемота, содрала с него шерсть и расшвыряла ее клочья по болотам. Тот, кто был котом, потешавшим князя тьмы, теперь оказался худеньким юношей, демоном-пажом, лучшим шутом, какой существовал когда-либо в мире» (гл. 32).
8) Иешуа Га-Ноцри как личность не был Мессией (Христом).
«Пилата? Пилат, это – который жил при Иисусе Христе? – щурясь на Ивана, спросил Стравинский»
Никто не сомневается, что булгаковский вариант жизни Иисуса не имеет ничего общего со Святыми Евангелиями, в которых приводится свидетельство о жизни Господа Иисуса, Которого христиане называли и до сих пор называют Мессией, то есть Христом. Но в то же время читатель как нарочно постоянно смешивает эти вещи в своем сознании, если плохо знаком с евангельскими повествованиями. Даже критик Ариман на этом попался: «Однажды герой [Мастер] развернул газету и увидел в ней статью критика Аримана, которая называлась «Вылазка врага» и где Ариман предупреждал всех и каждого, что он, то есть наш герой, сделал попытку протащить в печать апологию Иисуса Христа» (гл. 13). На самом деле Иешуа Га-Ноцри вовсе не был ни посланником Бога, ни пророком, ни Мессией, ни (тем более) Сыном Божиим. Иешуа – всего лишь проповедник и проповедник собственных мыслей, рождавшихся в его до крайности честном сердце, не видевшем ничего плохого в людях:
«А теперь скажи мне, что это ты все время употребляешь слова «добрые люди»? Ты всех, что ли, так называешь?
– Всех, – ответил арестант, – злых людей нет на свете.
– Впервые слышу об этом, – сказал Пилат, усмехнувшись, – но, может быть, я мало знаю жизнь! Можете дальнейшее не записывать, – обратился он к секретарю, хотя тот и так ничего не записывал, и продолжал говорить арестанту: – В какой-нибудь из греческих книг ты прочел об этом?
– Нет, я своим умом дошел до этого.
– И ты проповедуешь это?
– Да» (гл. 2).
Какой же из этого можно сделать вывод? М. Булгакову прекрасно удалось показать, что мессианство личности Иисуса немыслимо без Божественности обещанного миру Богом Христа. Если Иисус не Сын Бога, то в то же время Он не может быть и Христом. И вообще получается, что Иисус Христос и Иешуа Га-Ноцри – это просто две разные личности, у которых похожие истории жизни, потому что под Христом и Га-Ноцри подразумевается один и тот же человек и, следовательно, та же самая историческая личность: «Имейте в виду, что Иисус существовал», – заметил литераторам Воланд. Так это одна или две личности? Две, просто одной из них на самом деле никогда не было. Иначе говоря, роман Мастера доказывает вовсе не то, что Евангельские версии жизни Иисуса ошибочны, а его будто бы верна, а то, что Иисуса (называемого Христом), говоря словами Берлиоза, «как личности, вовсе не существовало на свете и что все рассказы о нем – простые выдумки, самый обыкновенный миф» (гл. 1). Если бы вдруг реальный Пилат прочитал роман Мастера, то он сказал бы М. Булгакову, что́ совпало с его жизнью, а что́ – нет. Но в любом возможном случае исторический Пилат сказал бы, что роман был написан именно о нем: «Это я. Это меня изобразили в романе Мастера». А если этот роман прочел бы уже Иисус Христос, то тогда Господь сказал бы, что Иешуа – это даже вовсе не Он, но пытались, конечно, изобразить именно Его. А соответствует ли история Иешуа с жизнеописанием Христа – это уже другой вопрос.
Для большей ясности вспомним, что исламский пророк Иса, которого при сравнении христианства с исламом отождествляют с евангельским Иисусом, на самом деле не является евангельским Иисусом, потому что евангельский Иисус является Сыном Бога (то есть Сыном Аллаха), а между тем Иса не признается мусульманами Божественной личностью (См.: Коран 112. 1-4). Иными словами, Христос и Иса – это две разные личности, но при этом под ними подразумевается одна и та же личность, имеется в виду тот же самый человек.
Боговоплощение признается христианством великой тайной. Каким образом одна и та же личность может быть одновременно Богом и человеком, невозможно понять. Это возможно лишь «вместить» в свое сердце живой верой, а не понять своим умом, обычной логикой. Но надо полагать, что понять, что Иешуа Га-Ноцри был обыкновенным смертным человеком, который не был Христом во всех возможных смыслах, совсем несложно.
9) Иуда из Кириафа не был учеником Иешуа Га-Ноцри.
«Итак, – говорил он, – отвечай, знаешь ли ты некоего Иуду из Кириафа и что именно ты говорил ему, если говорил, о кесаре?
– Дело было так, – охотно начал рассказывать арестант, – позавчера вечером я познакомился возле храма с одним молодым человеком, который назвал себя Иудой из города Кириафа»
Читатель, который знаком с Евангелиями, привык, что Иуда Искариот – это ученик Иисуса Христа, Которого он предал за тридцать сребреников, бывший апостол из двенадцати, тогда как, по роману М. Булгакова, Иуда из Кириафа – это простой наемник первосвященника Каифы, и он не был учеником Иешуа Га-Ноцри или его последователем. Хотя Иуда из Кириафа тоже предал человека за деньги (воспользовавшись доверием и честностью проповедника, Иуда попросил Иешуа «высказать свой взгляд на государственную власть» (гл. 2)), его учеником никогда не был. Но тут нередко привычка берет свое и обнаруживает всю свою огромную и незаметную силу. Прекрасно зная, что единственным учеником Иешуа был Левий Матвей, читатель невольно «причисляет» к ним и Иуду. Ведь мало кого смущает то обстоятельство, что Левий Матвей обещал Пилату зарезать Иуду за предательство Иешуа: «...я зарежу Иуду из Кириафа, я этому посвящу остаток жизни» (гл. 26), а между тем Левий и Иуда ни разу друг с другом даже не пересекались! Может быть, перед нами просто сюжетная дыра, обусловленная незавершенностью романа (писатель не успел его закончить). А, может быть, этому обстоятельству есть какое-то разумное объяснение, которое однажды кому-то удастся найти. Но факт остается фактом: по привычке, кажется, что Иуда – это ученик Иешуа.
10) Главный герой романа «Мастер и Маргарита» – Воланд.
«...так кто ж ты, наконец?
– Я – часть той силы, что вечно хочет зла и вечно совершает благо»
Существует три варианта понимания романа М. Булгакова, существование которых скорее условно, нежели оправдано каким-либо серьезным основанием: одни считают, что самые главные герои – Мастер и Маргарита, другие – тоже Мастер и Маргарита, но с Воландом, а третьи считают, что главное лицо в книге – Воланд. Несомненно, что Ивана Бездомного тоже нужно считать за главного героя. Как бы то ни было, всегда привычней искать самых главных персонажей именно в заглавии книги. Раз роман называется «Мастер и Маргарита», то выходит, что именно Мастер и Маргарита – самые важные в нем герои. Однако, никто не станет отрицать, что роман полностью немыслим, просто невозможен без Воланда. Любое толкование, как бы оно ни старалось избежать комментариев насчет этой личности, никогда не обходится без оценки данного персонажа. Кто бы ни был на самом деле главным героем «Мастера и Маргариты», несомненно, что Воландом живет весь роман, на нем держится вся книга, включая «ершалаимские» главы. С Воланда, между прочим, он и начинается: «И вот как раз в то время, когда Михаил Александрович [Берлиоз] рассказывал поэту [Бездомному] о том, как ацтеки лепили из теста фигурку Вицлипуцли, в аллее показался первый человек» (гл. 1).