Зойка
Зойка рада-радёхонька, что вырвалась из деревни. На завод приехала. На заработки. Всё равно дома делать нечего. Зойке ведь за двадцать перевалило. Чего уже ждать-то.
Парни, какие жили по соседству, пристроены. А Зойка одна.
Да и кому она нужна? Красотой бог не наградил: невысокая, полноватая, а лицо... Хоть с него воды и не пить, но куда денешь крупный мясистый нос, маленькие, широко расставленные глаза, тонкогубый рот, волосы какого-то мышиного цвета, «бусые», — как говорила мать. А ещё характер. Подвернись кто под горячую Зойкину руку, мало не покажется, гаркнет так, что куры врассыпную по двору разлетаются. Вот и не связывался с Зойкой никто.
Отца она не знала, не помнила. Мать никогда о нём не говорила. Был. Как без него? Но куда-то делся. От матери доброго слова не слышала, тепла-ласки в сердце не несла. Никто её в жизни не называл Зоенькой, Зоечкой. Не знала она этого в детстве, а теперь и не нужно...
Мать не отпускала — денег жалко, едва концы с концами сводила. С горем пополам наскребла копеек на дорогу, перекрестила наспех и со словами: «Больше не проси, не дам» – отправила в путь. Под перестук вагонных колёс началась новая жизнь.
В городе Зойка нашла завод, устроилась работать в цех. Там наставника приставили — производство всё-таки. Это не то, что навоз в коровнике выгребать. Здесь уменье нужно. Сразу и место в общежитии дали. В комнатушке с четырьмя соседками. И то хорошо.
Жизнь потекла вместе с рекой-речушкой под названием Алей. Такая же странная и непредсказуемая – мелководье, воронки, изгибы. Работать пришлось в три смены. Но Зойка девка молодая, здоровая, к труду приучена. Ночь – на заводе, зато весь день твой. Отоспишься, и усталости как не бывало. С новыми силами – в цех. По выходным в кино можно сходить, а то и на танцы. Парни, правда, не жалуют. Да и ладно, она привычная. С девчонками тоже мир не особо брал. Так ведь она себя в обиду не даст. Что не по ней, молчать не будет. Выскажет – не то слово. Всё что думает вывалит. Не постесняется.
Времечко быстро бежит. Вот и год скоро, как она в городе. Зойка шла со второй смены, мать отчего-то вспомнила. Как там она? Осень на дворе. Картошку уже, наверное, выкопала. Пустырь миновала, за ним овраг, а там и до общежития рукой подать. Овраг зарос за лето. Травища выше Зойки. Ещё и мусора навалили, свалку настоящую устроили. Того гляди в темноте на корягу напорешься. Тихо вокруг. Зойка почему-то остановилась, может, показалось? То ли писк, то ли мяуканье. Вот ведь сволочьё – котят прямо на мусорку выкинули. Хоть бы утопили. Зойка вспомнила, как в деревне от приплода ненужного избавлялись. Ну не на улицу же выбрасывать.
Она притормозила, уж больно жалостливо животинка пищит. Пошла на звук в заросли. Нога наткнулась на что-то мягкое, большое. Зойка нагнулась. В свете луны увидела тряпичный свёрток, из которого и доносился звук. Потянула на себя и чуть не заорала от страха... Господи! Тряпица распахнулась, а там младенчик. Живой, но плачет уже чуть слышно. Не думая ни о чём, подхватила ребенка и бегом к общежитию – в дом, в тепло.
Соседок в комнате не оказалось. Лидка в третью смену ушла, Валька в деревне у родителей – в отпуск уехала, Катюха где-то с женихом. Одна койка свободная – не успели подселить после Варьки – замуж она вышла. Зойка положила свёрток на кровать, развернула. Девочка. Совсем махонькая, грязная, пуповина торчит. Что делать? Пока воду грела обтирала ребёнка, заворачивала в кусок оторванной простыни, пыталась молоком напоить, решила оставить девчонку себе. Скажу, думала, сестра непутёвая в деревне родила и бросила ребёнка на неё на Зойку. А ей, мол, деваться некуда, забрала. Когда Катюха вернулась, план уже созрел.
Соседка распахнула дверь, скинула на ходу башмаки и пальто, рванулась к своей кровати и замерла, услышав плач младенца:
– Эй, Зойка, ты чё это там? – Завопила, не успев удивиться, Катька. Зойка прижала ребёнка к себе, будто испугавшись, что его сейчас у неё отнимут, принялась отчаянно врать про несуществующую сестру. Катька долго не могла угомониться. Но потом, сквозь сон повторяя
– Ну и дура ты, Зойка, – всё же улеглась в постель.
Под утро вернулась Лидка. Увидела-услышала всё про Зойкину глупость и велела:
– Собирайся. Отнеси её в детдом. У порожка положи, а сама беги. Там заберут. Все так делают.
Лидка была самой старшей в комнате, поэтому к ней девчонки прислушивались и немного побаивались. Даже Зойка с ней не спорила. Она спеленала ослабевшего от крика найдёныша, обернула тёплым одеялом и побежала... Но не в детдом, а прямиком в больницу. Детскую.
Пожилой докторше долго и сбивчиво повторяла легенду, рассказанную девчонкам. Та ей вроде поверила и велела оставить ребёнка на лечение. Зойка наотрез отказалась покидать девочку, рявкнув:
- Не отдам одну. Только со мной кладите.
Малышка оказалась на удивление жизнеспособной и быстро пошла на поправку. Перестала постоянно плакать, с аппетитом тянула соску бутылочки с молоком.
Соседки навестили Зойку - им рассказала санитарка больницы, которая жила неподалёку от общежития. Тогда же Зойка решительно заявила:
– Сама выращу девчонку.
Попросила предупредить начальника, что на работу пока не придёт. Причина, мол, у неё личная – уважительная. Спустя неделю Зойка вышла за порог больницы со здоровой малышкой на руках. С больничными документами отправилась в ЗАГС - чтобы никто не придрался больше.
– А вот и мы с Маринкой! – Счастливая Зойка влетела в общежитие. У комендантши аж лицо вытянулось от неожиданности.
– Куда это ты? У нас семейные не живут.
Зойка кинулась к своим девчонкам. Катька при виде её поджала губы, Варька отвернулась, а Лидка как-то стыдливо
отвела глаза. Упросив комендантшу разрешить хотя бы переночевать, Зойка понеслась в профком. Там стала требовать отдельную комнату – она с дитём теперь, значит, вроде как семейная.
Начальник долго упирался, но Зойка, убедившись, что дело – дрянь, так ахнула кулаком по столу, что у дядьки очки с носа скатились. Однако он тут же выписал ордер на маленькую комнатёнку в бараке с удобствами во дворе. Барак жил в ожидании сноса, а его жильцы – переселения в новостройку.