Спустя полчаса новоиспеченные приятельницы уже сидели за столом на кухне Варвары Тимофеевны и пили ароматный черный чай с листьями смородины. Аленке казалось, что тревоги и обиды этого дня остались за дверью этой уютной квартиры. Большая белая кошка мирно спала на круглом, вязанном крючком коврике.
Спустя полчаса новоиспеченные приятельницы уже сидели за столом на кухне Варвары Тимофеевны и пили ароматный черный чай с листьями смородины. Аленке казалось, что тревоги и обиды этого дня остались за дверью этой уютной квартиры. Большая белая кошка мирно спала на круглом, вязанном крючком коврике. С небольшой полочки, застланной ажурной салфеткой, на Алену внимательно смотрели Богородица, Николай Угодник и сам Спаситель.
Варвара Тимофеевна рассказала, что овдовела год назад и «деточки» уговорили ее переехать к ним, в город - чтобы маме и бабушке не скучно было одной в деревне. А еще посетовала на то, что, хотя дети и внуки навещают ее очень часто, но к жизни в «городском муравейнике» ей привыкнуть так и не удалось.
- Ненастоящая у вас тут жизнь какая-то. Рафинированная, как это масло, - и она кивнула на стол, где стояла пластиковая бутылка с оранжевыми подсолнухами. - Вроде масло как масло, а аромат не тот.
Алена понимающе вздохнула. Вдруг вспомнилось сегодняшнее утро и то, как она, собственно, оказалась в этой приятной компании. Варвара Тимофеевна, словно прочитав ее мысли, внимательно посмотрела на нее своими ясными глазами и ласково спросила:
- Аленушка, от какой такой беды ты сегодня бежала по лестнице? Поделись, если хочется. Я хоть и девятый десяток разменяла, да пока, слава тебе, Господи, в здравом уме. Может, подскажу чего.
Алене, по правде говоря, и без того очень хотелось поделиться своими печалями с этой приятной женщиной. С мамой она ни о чем подобном разговаривать не привыкла, а с подружками в ее жизни было не густо. Конечно, сменщица Марина официально считалась лучшей подругой, но она обменивалась бедами с Аленой исключительно в одностороннем порядке. Поэтому приглашение к задушевной беседе Алёна восприняла с радостью.
Она подробно поведала собеседнице о тяжести жизни «ломовой лошади», о своем разочаровании в муже и в институте семьи, а также предположила, что нормальные мужчины, похоже, на русской земле выродились.
Варвара Тимофеевна внимательно слушала ее, не перебивала и лишь изредка покачивала головой. Когда Алена иссякла и начала сосредоточенно помешивать ложечкой остывший чай, хозяйка встала из-за стола, поставила на плиту чайник, затем достала из шкафчика тарелку с румяными сушками и начала свой рассказ.
- Послушай, деточка, что тебе старый человек скажет. Я - потомственная казачка, моя семья живет тут, на Кубани с начала 18 века. Разводов у нас в роду отродясь не бывало, семьи были крепкими. В 19 лет встретила я свою единственную любовь - супруга Дмитрия Леонтьевича. Прожила с ним 64 года в любви и согласии. Вместе подняли пятерых детей, а они уже подарили нам 12 внуков и 8 правнуков.
Когда выходила замуж, меня уму-разуму учила бабушка. Учила так, как ее учила ее бабушка и так, как я теперь учу своих внучек. И тебя я научу – а ты уже решай сама, прислушаться или нет.
Бабушка мне говорила, что муж в семье должен быть головой, женщина – сердцем. И голова, и сердце одинаково важны. Когда каждый занимается своим делом - все хорошо, а иначе организм заболевает. Тогда все его члены страдают, понимаешь? Такими уж Бог создал мужчин - им нужно быть главным, решения принимать, чувствовать, что с ними считаются, их уважают и ценят. Быть в семье головой – это почетная, но очень нелегкая ноша. И не нужно отнимать у него эту ношу – он сам станет несчастным и сделает несчастной всю семью.
Вообрази, что будет, если в нашем доме уборщица начнет электричество чинить, сантехник пойдет лестницу мыть, электрик сядет на место бухгалтера, а вахтерша будет всеми ими командовать? Ничего хорошего, полагаю.
Ты думаешь, я бабкины слова сразу усвоила? А вот и нет. Усомнилась, потому что времена были такие – женщины везде и во всем наравне с мужчинами. Это считалось правильным и современным, да и сейчас считается: да только разводиться люди стали почти так же часто, как и под венец идти.
Когда я замуж вышла, то мы с Митей в моей деревне поселились и начали свое хозяйство вести. А он, надо сказать, до нашей встречи в городе жил, и вырос в общежитии. Ну тут я и начала перед ним красоваться: мол, посмотри на меня, какая я казачка лихая. Все-то мне по силам, все мне по плечу! Один раз копали вместе огород: Митя копает, а я рядом стою - поучаю. Взяла, да и выхватила у него лопату. «Неправильно делаешь – смотри, как надо». Раз копнула, другой, третий… Оборачиваюсь, а Мити и нет. Пошла искать - он сидит перед домом на лавочке и курит. Спрашиваю: «Ты почему ушел?». А он глядит мимо меня и отвечает: «А зачем я тебе там, если ты сама хорошо справляешься?». Тут до меня слова бабушки и дошли, наконец. Поняла я, что с таким подходом буду я этот огород всю жизнь сама копать. До конца своих дней я тот Митин урок помнить буду.
- Так значит, это я сама у мужа лопату отобрала, а теперь злюсь, что он курит на лавочке? – нахмурилась Алена.
- Самое сложное теперь, – Варвара Тимофеевна улыбнулась, - ему эту самую лопату обратно вручить. Поначалу будет отнекиваться да отбрыкиваться – а ты не отчаивайся. Привык он уже, что ты в доме и за мужика, и за бабу. Потому что кто везет, на том и едут. Не спеши: такие дела одним днем не делаются. С мужем только через ласку, через любовь надо. Он у тебя, наверное, отвык от этого?
Алена хотела было возразить, но промолчала: крыть тут было нечем. Вряд ли тарелка с ужином, которую она каждый вечер молча ставит перед Егором на стол, зачтется в качестве аргумента. Ни ласки, ни заботы по отношению к мужу она давным-давно не проявляла. Егор, глядя на ее холодность и раздражительность, тоже постепенно ушел в свой собственный мирок. Так и жили, общаясь строго по необходимости. Их даже соседями не назовешь - те хотя бы иногда друг-другу улыбаются при встрече.
- О какой любви и ласке можно говорить, если я его уже видеть не могу? Разлюбила, наверное.
- Любовь, деточка, никогда не перестает. Просто без дел она превращается в пустое слово. Я тебе говорила, что детей у меня пятеро. Но одну дочку, Наденьку, не я родила. Мать ее по соседству жила, отца никогда не было, родни тоже никакой. Как-то ночью у них в доме пожар случился. Девчушку вытащили, а мать не успели спасти. У меня к тому времени своих уже трое было. Решили мы с Митей: где трое, там и четверо.
Но не так все просто оказалось. Стала я замечать, что к малышке отношусь не так, как к родным детям: своих, бывает зацелуешь, заласкаешь, а к Наденьке лишний раз и притронуться боюсь - словно брезгую. Головой все понимаешь, а сделать с собой ничего не можешь – не могу, и все тут. И так мне от этого стыдно сделалось! Начала я через себя переступать: если свое дитя обниму, то ее стараюсь еще крепче, если своему слово ласковое скажу, то Наденьке – все три. Сначала коряво выходило, а со временем и сама забыла, что она приемная - любить ее стала не меньше, чем родных.
Так что, Аленушка, если ты кого-то не любишь, но очень хочешь полюбить, начни вести себя так, как будто ты его уже любишь. Да неужто муж твой совсем не достоин любви? В любом человеке, каким бы он пропащим не казался, есть что-то хорошее. Даже отпетому негодяю хочется, чтобы его кто-то любил, кто-то о нем заботился.
Время за душевными разговорами с интересным собеседником всегда проходит незаметно. Когда женщины в конце концов попрощались, они крепко обнялись и пообещали друг другу в скором времени увидеться снова.
Когда Алена поднималась в свою квартиру, ей казалось, что все в ее жизни должно вот-вот поменяться, и непременно - к лучшему. Но, едва открыв входную дверь и зайдя в прихожую, она поняла, что дома никакими переменами не пахнет. Зато пахнет подгоревшей едой. Реплики кривляющихся комиков по-прежнему сменяются однообразным зрительским смехом, но теперь к этим звукам добавился зычный храп главы семейства.
Алена медленно прошла на кухню, села и, поставив локти на стол, обхватила руками голову.
(Продолжение здесь)