В подъезде пахло сыростью, перегретой проводкой и дешёвым освежителем, который бессильно пытался перебить всё остальное.
Ника сидела на третьей ступеньке, спиной к железной двери. В руке — скомканная пачка сигарет, в зубах — спичка. Курить было лень. Или нечего. Она цеплялась за этот ритуал, как за оберег. Как за щит. Как за последнее, что оставалось с ней, когда исчезало всё остальное.
За дверью доносился глухой голос отца — не крик, нет. Просто напряжённый голос, которым бросают слова, как гири. Мать отвечала коротко, сухо — с той особой усталостью, когда уже не воюют, а просто терпят.
Ника не слушала. Она знала сценарий. Пятый дубль одной и той же сцены: он её обвиняет, она игнорирует, тишина режет стены, и в конце всё взрывается. Не громко — но достаточно, чтобы внутри снова что-то треснуло.
На лестнице послышались шаги. Кто-то поднимался медленно, будто сомневаясь — идти дальше или сбежать.
— Не бойся, — сказала Ника, не оборачиваясь. — Это не я.
Пауза. Затем — знакомый хриплый смешок:
— А ты всё ещё думаешь, что меня можно напугать?
Макс. Бывший. Всё ещё слишком высокий, всё такой же сдержанно дерзкий. Куртка с замятыми рукавами — та, которую она тянула за шов, когда злилась. И сигареты — те, что он курил, когда уходил молча.
Они не виделись давно. Настолько, что почти можно было притвориться незнакомыми. Почти.
Он замер в двух шагах.
— Часто теперь здесь торчишь?
— А ты часто ищешь, где бы красиво пострадать? — не обернулась.
— Сегодня не хотелось домой. Ты же знаешь, как это.
Она чуть сдвинулась. Молча. Он сел рядом. Не слишком близко — но достаточно, чтобы сердце вспомнило.
Воздух между ними сгустился, будто и подъезд замер, не зная, кого слушать.
— Думаешь, я изменился? — спросил он.
— Думаю, ты всегда хотел казаться лучше, чем есть. Просто раньше я в это верила.
Он усмехнулся. И в этом звуке было и прежнее «мы», и то, как оно разбилось.
— Всё ещё жжёшь мосты?
— Ага. Даже если по ним никто не ходит. Красиво же горит.
Они замолчали.
Она почти хотела сказать, что скучала. Почти. Но вместо этого закусила губу и промолчала.
За дверью снова затих голос отца. Пауза. А потом — будто заново включили плёнку.
Ника закусила спичку, выплюнула её на пол, сжала пачку сигарет в ладони.
— А что, правда говорят? — он посмотрел на неё сбоку. — Что ты теперь со всеми подряд?
— Правда — это то, во что легче поверить.
— Я всё ещё надеюсь, что в тебе осталось что-то прежнее.
— А я бы хотела, чтобы мне было не плевать.
Рука дрогнула — от желания врезать. Но она просто встала.
Спина прямая, как на сцене.
— Не иди за мной. Не думай, что можешь снова так на меня смотреть, Макс.
— Никс…
— Ты хочешь, чтобы я осталась. Но ты даже не знаешь зачем.
Он остался сидеть. Не пошёл. Не позвал. Только щёлкнул зажигалкой — будто хотел вернуть огонь между ними.
Ника не обернулась.
Она спустилась вниз. Медленно. Без пафоса. Без прощаний.
Иногда боль — это не то, что ломает. А то, что учит не врать.
Когда-то она любила его. Глупо, всерьёз, до зуда в пальцах. Хотела быть для него тёплой. Нежной. Удобной.
Сейчас ей тошно было от самой мысли об этом.
Он смотрел на неё, как на вещь, которой когда-то обладал. Но не как на живого человека.
Он так и не понял, с кем разговаривает.
Именно поэтому она ушла. Не от Макса — а от себя рядом с ним.
Та версия Никс здесь больше не жила.
Остались только сигареты, лестница и холод под ногами.
А настоящая она — та, что теперь умеет уходить. Даже когда всё внутри кричит: «останься».
⸻