В переполненном автобусе, который медленно полз по пыльному городу, воздух был густым от смеси духов, пота и нетерпения. Люди молча ехали, уткнувшись в телефоны или в окна, стараясь не встречаться взглядами. И только одна пассажирка вела себя так, будто автобус принадлежал лично ей.
— "Молодой человек, я сказала – встаньте!"
Старуха с горбинкой на носу и жёстким, как проволока, серым пучком волос тыкала зонтиком в колени парня, который сидел в наушниках.
— "Вам мама в детстве не объяснила, как себя вести?!"
Парень, покраснев, пробормотал что-то про больную ногу, но старуха лишь фыркнула:
— "Ага, конечно! Вон как вы на дискотеки бегаете – ноги здоровые, а как бабушке место уступить – сразу хромые!"
Люди вокруг молча сидели, все хотели скорее добраться до места назначения и забыть салон душного автобуса как страшный сон.
Через несколько остановок в автобус вошла молодая женщина с ребёнком на руках. Малыш, рыжий и веснушчатый, капризничал, а мать, худая и бледная, еле держалась на ногах.
— "Может, кто-то уступит место?" — вежливо спросила она.
Несколько людей заерзали, а старуха еще и громко хмыкнула:
— "Пусть постоит! Я в её возрасте по двенадцать часов на ногах работала – и ничего, жива!"
Женщина ничего не сказала, только крепче прижала к себе ребёнка.
И тут автобус резко затормозил.
Старуха, не удержавшись, чуть не грохнулась в проход, но её подхватила та самая молодая мать.
— "Осторожнее, бабушка…"
Старуха отстранилась, но вдруг её взгляд упал на руку женщины – на запястье, из-под рукава, выглядывал страшный, неровный шрам, один из тех, которые она никогда не сможет забыть...
— "Это… это что?" — голос старухи внезапно задрожал.
Женщина быстро опустила рукав, но было поздно.
— "Ничего… давно уже." - сказала она предчувствия слова осуждения.
Но старуха вдруг побледнела, как мел.
— "Ты… ты не из детдома на Садовой?"
Женщина вздрогнула.
— "Откуда вы знаете?"
Старуха сжала кулаки так, что её костяшки побелели.
— "Я там работала… кухонной работницей. Тридцать лет."
Она замолчала, глотая воздух, будто ей не хватало дыхания.
Она сама не понимала почему говорит это, почему вновь всплыли те ужасные картины, как жили несчастные, угнетаемые воспитанники и самое страшное - как она годами молчала.
Женщина смотрела на неё, и в её глазах не было ни злости, ни ненависти – только усталая пустота.
— "Я помню вас. Вы всегда молчали. Никогда не заступались."
Старуха закрыла лицо руками.
— "Я боялась… Если бы я сказала хоть слово – меня бы выгнали. А мне некуда было идти…"
— "А нам было куда?" — тихо спросила женщина.
Старуха не ответила. Она вдруг резко поднялась и, шатаясь, отступила в сторону.
— "Садитесь. Пожалуйста."
Когда автобус тронулся, старуха стояла, вцепившись в поручень, а по её морщинистым щекам катились редкие, тяжёлые слёзы.
Эта старуха когда-то выбрала молчание – и теперь её голос стал ядовитым, резким, потому что внутри неё навсегда поселился страх. Страх, что кто-то увидит её слабость.