Также см.: Жалость к себе.
Кто сегодня не слышал термин «жертва»: жертва абьюза, жертва детской травмы, жертва обстоятельств, вечная жертва и прочая жертва? Для современной инфо-цыганщины это одно из стержневых понятий, на которое, как на столбик, накручивается вся та популистская чушь, которая сейчас выдается за психологию. «Жертва» - очень выгодное понятие для оправдания той психологически незрелой картины мира, которая продается сейчас всевозможными коучами, инфо-цыганами, эзотериками и многочисленными ведущими популистских тренингов так называемого личностного роста. Ибо если есть «жертва», то есть и абьюз, и конфуз, есть личные границы и есть право на безответственность и на вседозволенность. Если ты - «жертва», то можно не смотреть на себя и обвинять остальных и мир. Более того, если ты в «жертвенной позиции», то можно манипулировать другими и даже целым миром ради своей выгоды!
Действительно, в современном психологическом популизме без понятия «жертва» – никуда! И вот уже несколько десятилетий проработанное якобы психологически человечество играет в своеобразную социально-психологическую игру – игру в «жертву». Эта игра в «жертву и агрессора», а также в «жертву и спасителя» стала столь массовой, что мы можем говорить о «психологической жертве» как о массовом феномене. Если ранее, в 19 веке, и даже еще в начале 20 века говорили о жертве войн и разрухи, жертве жизненных неурядиц и обстоятельств, жертве преступников и палачей, то сейчас говорят именно о «психологической жертве»: «жертве» абьюза и конфуза, токсических отношения и людей-воронок, детско-родительских отношений и травм. И если еще пятьдесят лет назад под «жертвой» подразумевали частный случай поведения человека с незрелой или травмированной психикой, то теперь уже говорят о «жертве» как об универсальной «психологической поведенческой модели». Более того, сегодня даже человеческие взаимоотношения рассматриваются популистской психологией через дихотомии «жертва-агрессор» и «жертва-спаситель» или же через трихотомию «жертва-агрессор-спаситель».
В так понятую «жертву» человечество стало играть начиная где-то с 70-х годов прошлого века. И в итоге, к первой четверти 21 века эта игра стала массовой и повсеместной. Со всех сторон, со страниц соцсетей, с экранов вебинаров и он-лайн сессий, на полях семинаров и индивидуальных сессий звучит: «Прекрати вести себя как жертва», «Выбери не жертву, а победителя», «Если ты жертва, то ты слабак, который сам в этом виноват», «Ты сам притягиваешь неудачи своим мышлением», «Успешные люди не жалуются». Или иное: «Ты жертва абьюза, а значит ты имеешь право наказать обидчика», «Как жертва детско-родительских отношений, ты можешь…», «Эти отношения превращают тебя в жертву» и так далее, и тому подобное. Создается ощущение, что с некоторого момента все человечество разделилось на «жертв» и «агрессоров». Причем сегодня каждый рискует быть назначенным на роль «агрессора» или же стать «жертвой», где «жертва» – как «диагноз», так и «оправдание».
Так что же произошло в 70-х годах прошлого века? Почему игра в «жертву-агрессора-спасителя» приобрела столь массовый характер? Почему сложное психологическое понятие «жертва» стало трактоваться столь упрощенно, что стало массово использоваться? Почему все многообразие взаимодействий человека с окружающими оказалось сведено к утрированной и крайне однобокой схеме «жертва-агрессор-спаситель»? Мы много писали о позиции «жертвы», используя для этого язык публицистической критики. Теперь же самое время обратиться к истории возникновения этого термина и к причинам его включения уже как психологического понятия в «тело» психологии как науки.
Знаете ли вы, что до 1968-го года понятия «психологической жертвы» не существовало? Даже если вы откроете все тот же толковый «Словарь русского языка» С.И. Ожегова, увидевший свет в 1949 году, вы сильно удивитесь, обнаружив там только три толкования значения слова «жертва»: 1) жертва как жертвоприношение, 2) жертва как добровольный отказ от чего либо, 3) жертва физического насилия или жизненных обстоятельств. Ни о какой «психологической жертве» речи здесь не идет!
А знаете ли вы, что изначально «жертва» – криминалистическое понятие, точнее виктимологическое, введенное в 1947 году криминологом и адвокатом Бенджамином Мендельсоном (1900-1998). Виктимология – это направление в криминалистике, которое как раз и изучает психологию преступников и их жертв. И именно виктимология начала первой употреблять для своих нужд понятие «жертва», подразумевая под ней пострадавшего как от неправомерных действий других лиц, так и собственного поведения.
Нельзя утверждать, что до Мендельсона понятие «жертва» в социальном контексте не было известно. О жертве как о социальном феномене говорили не только криминалисты, но и социологи, например, Эмиль Дюркгейм (1858-1917) («Элементарные формы религиозной жизни», 1912), который первым начал рассматривать жертву как социальный феномен. Позже другой социолог, Рене Жирар (1923-2015) («Насилие и священное», 1972) сформулировал культурологическую концепцию «козла отпущения», ведущую роль в которой играло понятие «жертва». Однако и в социологии, и в криминалистике речь шла о «жертве» в самом широком социальном контексте, но не в чисто психологическом.
Собственно психологическим это понятие сделал американский психотерапевт Стивен Карпман в 1968 году. До этого психологи упоминали феномен жертвенного поведения, но не выделяли «психологию жертвы» в особое направление. И тем более не описывали «жертву» как универсальную общечеловеческую психологическую модель поведения. Понятия же «психологическая жертва» вообще не существовало. Если же мы обратимся к истории психологической мысли, то даже у З. Фрейда, А. Адлера, В. Франкла «жертва» скорее широкое и собирательное социально-культурологическое понятие, чем психологическое.
Так, Зигмунт Фрейд при проведении своих широких «психо-исторических» исследований - при рассмотрении истории и мифологии с точки зрения индивидуальных психических процессов - говорил о феномене «жертвенного поведения». Да, Фрейд рассматривал поведение «жертвы», однако преимущественно в контексте мифологии, культурологии и «психо-истории». Если же он и говорил об индивидуальной психике, то рассматривал позицию «жертвы» как частный случай травмированного поведения, а отнюдь не как универсальную общечеловеческую модель. В случае с персональной психикой Фрейд связывал «комплекс жертвы» с подсознательными и бессознательными процессами, например, с детскими травмами (особенно сексуальными, в рамках его теории соблазнения) или же с чувством вины и механизмами защиты (например, когда человек бессознательно ищет страдания из-за подавленной вины). Так в разработанной им в 1924 году концепции морального мазохизма утверждалось, что человек бессознательно стремится к роли жертвы, чтобы удовлетворить свое «Супер-Эго» (внутреннего «карателя»). А в работе «По ту сторону принципа удовольствия» (1920) Фрейд ввел понятие «влечения к смерти» («Танатос»), частью которого считал «жертвенное поведение».
Но Фрейда, преимущественно, интересовала не персональная «жертвенная позиция», а роль «жертвенного поведения» в культуре в целом, где она, с его точки зрения – инструмент «искупления» и стабилизации общества. Так в работе 1913 года «Тотем и табу» Фрейд анализировал жертвоприношение через призму общечеловеческого эдипова комплекса: первобытная орда убивает отца-тирана, а затем испытывает вину, что приводит к ритуальному жертвоприношению тотема (символа отца), где «жертва» – способ искупления вины и поддержания социального порядка. В более поздней работе 1939 года "Моисей и монотеизм" (1939) Фрейд анализирует самопожертвование Христа, описывая его как коллективную вину, которая требует искупления через страдание.
В целом же, Фрейд крайне негативно относился к позиции «жертвы»: в «Бессознательном» (1915) он писал, что страдание может быть способом манипуляции (например, истерические симптомы), а в «Анализе конечном и бесконечном» (1937) подчеркивал, что психоанализ должен помочь пациенту преодолеть роль жертвы, а не закреплять ее, раскрывая скрытые бессознательные выгоды позиции жертвы (например, избегание ответственности). Для Фрейда была очевидна незрелость «жертвенного поведения» и его скрытые мотивы, такие, например, как манипуляция другими. В любом случае, «жертва» для психоанализа – частный случай незрелого поведения травмированной психики, но никак не универсальная поведенческая модель! И если она и имеет общечеловеческий характер, то только с точки зрения мифологии и культурологии, но не с точки зрения психологии. В этом с З. Фрейдом был полностью согласен Карл Юнг, (1875-1961), который говорил о «жертве» как об определенном архетипе, заключающимся в «демонстрации собственной слабости и отсутствии амбиций».
Фрейду вторил и Альфред Адлер (1870–1937), основатель индивидуальной психологии. Однако если З. Фрейд делал акценты на скрытых, бессознательных, мотивах «жертвенного поведения», то А. Адлер, напротив, указывал на вполне сознательные корыстные мотивы «жертвы». У А. Адлера жертвенное поведение это - тот же частный случай незрелости и травмированности психики, но базирующейся уже не на скрытых мотивах, а на вполне осознанном корыстном стремлении, например, к превосходству. Так, он считал, что «жертвенное поведение» является частным случаем комплекса неполноценности, который формируется в детстве и связан с физической или психологической слабостью (болезни, унижения, гиперопека), или же с неблагоприятным семейным положением (бедность, насилие, отвержение). Этот комплекс и заставляет человека компенсировать собственную неполноценность с помощью «жертвенного поведения».
Точно так же, как и у Фрейда, позиция жертвы у Адлера корыстна. Он ввел понятие "невротической установки", когда человек использует роль «жертвы» для избегания, например, ответственности («У меня ничего не получится, потому что я жертва обстоятельств») или же для манипуляции окружающими («Мне должны помогать, потому что я страдаю»). Типичными проявлениями корысти «жертвы» он считал ипохондрию – преувеличение болезней, чтобы получить внимание; пассивную агрессию – «беспомощность» как способ контролировать других; а также комплекс «вечного страдания», когда человек отказывается от решений, предпочитая жаловаться. Напротив, с точки зрения А. Адлера здоровый человек стремится к кооперации, а не к роли «жертвы»: «Важно не то, что с вами случилось, а то, как вы это интерпретируете».
Виктор Франкл (1905-1997), основатель логотерапии и автор знаменитой книги «И все же сказать жизни «Да»!» (1946), рассматривал феномен жертвы через призму экзистенциальной психологии, экзистенциального смысла страдания и свободы. Нужно заметить, что его подход не был умозрительным – В. Франкл был узником нацистского концлагеря, что придаёт его идеям особую достоверность. И для него, как и для всей экзистенциальной психологии, человек - это не просто продукт обстоятельств, но существо, способное выбирать своё отношение к ним. Даже в самых ужасных условиях (лагеря, болезни, потеря) у человека остаётся «последняя свобода»: решить, как он будет реагировать на произошедшее: «У человека можно отнять всё, кроме одного - последней свободы человека: выбирать свою установку в любых обстоятельствах».
Для него, познавшего ужас нацистского лагеря, позиция «жертвы» - это не объективная данность, и тем более не универсальная поведенческая модель, а некий незрелый внутренний выбор. Можно быть узником концлагеря, но не чувствовать себя жертвой, если сохраняется внутренняя свобода - Франкл описывал, как некоторые заключённые, несмотря на голод и пытки, находили смысл в помощи другим и сохранили собственное достоинство. Франкл ввёл понятие «трагического оптимизма» - идеи, что даже в страдании можно найти смысл. Он настаивал, что люди страдают не от внешних обстоятельств, а от потери смысла – от «экзистенциального вакуума» - состояния, когда человек чувствует внутри себя пустоту, даже если при этом у него внешне все хорошо. А собственно позицию «жертвы» он связывал с корыстью застревания в этом экзистенциальном вакууме, а не с объективной реальностью.
Мы можем видеть, что для представителей ведущих направлений в психологии первой половины 20 века позиция жертвы – не объективная данность, и уж тем более не универсальная модель человеческого поведения, а частное следствие незрелости или травмированности человеческой психики. Для них позиция жертвы – сложное и многосоставное образование, рожденное целой совокупностью обстоятельств и внутренних корыстных выборов. Говоря о феномене «жертвенного поведения», они не выделяли «психологию жертвы» в особое направление и рассматривали «жертву» скорее как широкое социально-культурологическое понятие, чем психологическое.
Но в 1968 году выходит работа Стивена Карпмана «Fairy Tales and Script Drama Analysis», в которой «жертва» описывается уже как полноценная и универсальная психологическая модель поведения. Однако автор не просто описал «жертву» как такую психологическую модель, он еще и распространил ее на все взаимодействия человека с окружающими. Сегодня она известна под названием «драматический треугольник Карпмана». В этом «драматическом треугольнике», признанным им универсальным, Карпман выделил три ролевые модели поведения: «жертва», «агрессор», «спасатель». В рамках этого треугольника, «жертва» – это человек, который чувствует себя пострадавшим, перекладывает ответственность за свои проблемы на другого, «агрессора», и ищет тех, кто будет его «спасать», «спасателя».
Таким образом, именно С. Карпману мы, собственного говоря, и обязаны введением понятия «жертва» в «тело» психологии как науки. И все было бы ничего, если бы тот описал ее как частный случай, а не сделал бы из трихотомии «драматического треугольника» «жертва-агрессор-спаситель» некую универсальную модель и не попытался свести к ней все многообразие человеческих взаимоотношений. Ведь очевидно, что знаменитая концепция «драматического треугольника» С. Карпмана крайне схематична. Позиция «жертвы» не может быть описан посредством такой упрощенной схемы, ибо она сложнее и многослойнее. И тем не менее, «треугольник Карпмана» оказался крайне популярен.
Не так трудно заметить, что эта концепция не оригинальна и чрезвычайно похожа на концепцию «эго-состояний» Э. Берна (1910-1970), работа которого «Игры в которые играют люди» (1964) вышла на четыре года раньше знаменитой книги С. Карпмана. Игра во внутреннего «жертву-агрессора-спасателя», по сути, это все та же игра во внутренних «ребенка-родителя-взрослого», только перенесенная из внутреннего мира человека на его внешние взаимодействия. А позиция «жертвы» – это та же позиция инфантильного, корыстного и капризного внутреннего «ребенка», но только проявленная во внешней реальности.
Такое сходство между этими двумя концепциями совершенно не случайно: 1960-г и 1970-е годы – это период отхода психологии от академической сложности, когда в психологии возобладало схематическое и упрощенное представление о человеке и его психике. Тогда ряд представителей психологии как науки решили, что человеческая психика много проще, а человеческое поведение много шаблоннее, чем это представлял себе, допустим, психоанализ в лице З. Фрейда, индивидуальная психология в лица А. Адлера, или же экзистенциализм в лица В. Франкла. Сложность их подхода к человеку не удовлетворяла многих, а длительность получения желаемого результата терапии устраивала еще меньше. Возникло представление о том, что человеческое поведение можно описать утрированными схемами или же упрощенными моделями - «треугольниками», типа «драматического треугольника» С. Карпмана или же треугольника «эго-состояний» Э. Берна.
По сути, это было время возникновения популизма в психологии, когда в угоду масс и ради получения быстрого результата «под нож» шла и сложнейшая психологическая теория, и кропотливая психологическая практика. От психологии как науки «по кускам отрезалось» все то, что было слишком сложно и академично, что невозможно было объяснить популярным языком массовому сознанию; но, главное, все то, что требовало длительной и кропотливой терапевтической работы. Конечно, до формирования психологического популизма было еще далеко, но начало движению в этом направлении было положено. И введение в психологию упрощенного представления о модели «жертвенного поведения» было из таких движений в сторону психологического популизма.
Такое упрощение заведомо сложного в психологии как в науке не было бы возможно без соответствующего социального запроса. А он-то как раз и сформировался к середине 20 века в лице массовой культуры. Обществу потребления и созданной им массовой культуре от психологии нужен был быстрый и определенный результат: ему нужен такой психотип личности, который был бы максимально психологически устойчив к потреблению 24 часа в сутки 365 дней в году. Такой психотип должен был иметь четкое представление о себе как о «жертве» со стороны «агрессоров», ограничивающих его права, в том числе и права на потребление всего и вся. Ведь для общества потребления человеческая жизнь – это что-то типа дешевой распродажи в дорогом супермаркете, где если ты не схватил первым вещь и тебя оттеснили от прилавка злые «агрессоры» – то ты «жертва», и как таковая имеешь право не церемониться с «агрессорами» при следующей распродаже. При этом само общество потребления с его благами выступает в такой картине мира в роли «спасателя» для «жертвы», а сами блага объявляются «спасительными».
Вы скажете, что это утрировано. Но факты на лицо. Вы где-нибудь, допустим, в литературе конца 19 века или самого начала 20 века, встречали описание состояния «психологической жертвы»? Жертвы войны – да, жертвы социальной несправедливости – да, но жертвы психологического абьюза или токсических отношений – нет! Даже герои Ф. Достоевского до этого не доходили. Но в конце 20 века, в условиях минимального числа войн и минимального социально угнетения, «психологическая жертвы» стала почти поголовным явлением! Ранее его не было, и вдруг, как будто из ниоткуда, это явление появилось и стало массовым! Но откуда оно могло появиться?!
И раньше существовали понятия несправедливости, агрессии, как и существовало понятие страданий. Религия учила человека справляться со страданиями, а еще молодая психология учила разотождествлять себя с «жертвой», называя «жертвенную позиция» незрелой, инфантильной, травмированной. Но с середины 20 века все, вдруг, изменилось. «Жертва» стала чуть ли не нормой, социально-психологической игрой, в которую играют люди; и «жертвами» стали люди, которые играют в социально-психологические игры. Позиция «психологической жертвы», как и вся модель поведения «психологической жертвы» – это совершенно конкретный социальный запрос, сформированный под потребности общества потребления в 60-70-года. И часть популистски настроенных психологов ответила на возникший со стороны общества потребления запрос созданием концепции якобы «жертвенной» модели человеческого поведения! Это один из тех случаев, когда общество само порождает искусственный феномен, от которого само же потом будет страдать и с которым будет бороться.
Но стоило только начать… ну а дальше все покатилось. Не думаем, что сам С. Карпман представлял, к каким последствиям приведет выведенный им «жертвенный драматический треугольник». Тем не менее, с годами, социально-психологическая игра в «жертву-агрессора-спасителя» только и делала, что набирала обороты. Эту игру, созданную под запросы общества потребления в 60-70-е годы 20 века, уже к концу века подхватил психологический популизм. Причем последний еще больше усложнил правила игры, введя в нее новых персонажей - абьюзеров, людей-воронок, токсические отношения и т.д. В итоге, на сегодняшний день усилиями психологического популизма сформирован определенный тип мышления – мышление «психологической жертвы», которая оценивает себя и других с точки зрения дихотомии «жертва-агрессор» или же трихотомиии «жертва-агрессор-спаситель». И действительно, на сегодняшний день многие, казалось бы психологически грамотные люди, оценивают друг друга с позиции этого «жертвенного мышления», назначая себя и окружающих на роль «жертвы», «агрессора» или «спасителя».
Сегодня разве что ребенок не знает правил этой игры и не опробовал себя и свое окружение в роли «жертвы», «агрессора» или «спасителя». И сейчас «жертва» – стала «вечной жертвой», и мы уже говорим о целой «стране жертв», где живут эти самые «вечные жертвы», как о массовом психологическом феномене… О психологическом феномене, которого не существовало еще в середине 20 века, но который к концу 20 века был создан совместными усилиями популистской массовой культуры и психологического популизма.
Но печальным является не только то, что этот массовый психологический феномен был создан искусственно. Печально и то, что люди так привыкли к этим играм в «жертву-агрессора-спасителя», что «съезжать из этой страны вечных жертв» и не собираются… Но еще более печальным является то, что сама популистская психология на сегодняшний день не хочет отказываться от абсолютизации такого искусственного понятия, как «жертвенная позиция», а также от линейного рассмотрения человеческих отношений через призму «жертва-агрессор-спасателя».
Мы не отрицаем наличие определенного поведенческого стереотипа, который может быть назван «жертвой», как не отрицал это психоанализ, индивидуальная психология и экзистенциальная психология… Действительно, «жертва» - это определенный поведенческий стереотип, выработанный под воздействием страха, который может закрепиться в результате психологической травмы от пережитой в детстве ситуации; быть последствием родительского воспитания или влияния других авторитетов, или же возникнуть как простое следствие нежелания брать ответственность за свои поступки.
Позиция «жертвы» - это тип мышления и поведения, при котором человек считает себя слабым и неспособным контролировать свою жизнь и при этом он воспринимает мир вокруг как враждебный и несправедливый по отношению к себе. Отличить «жертвенную позицию» от позиции принимающего жизнь и ее сложности человека очень просто и для этого даже не нужно быть психологом. Ибо поведение «жертвы» – это крайне незрелая позиция, ее отличает целый ряд характерных признаков: постоянные жалобы и негативизм, когда человек видит мир через призму несправедливости и концентрируется на негативных аспектах вместо поиска решений; перекладывание ответственности на других, когда виноваты всегда другие люди, обстоятельства, судьба, но только не сам человек; манипулятивный шантаж окружающих, при которой идет драматизация событий для получения внимания со стороны окружающих и для достижения собственных корыстных целей через чувство вины у других; избегание принятия решений и убеждение, что от личных действий ничего не зависит и т.д.
Причины, по которым человек принимает позицию «жертвы», могут быть самые разные. Это могут быть полученные психологические травмы, а именно унижения, жестокость или пренебрежительное отношение, которые и формируют представление о себе как о слабом и уязвимом существе, нуждающемся в защите извне. Причиной зависания в позе «жертвы» может быть не только внешний, но и внутренний конфликт, например, некоторые люди чувствуют потребность в самостоятельности, но одновременно боятся потери контроля и защиты. Но не обязательно к позе «жертвы» приводят серьезные внутренние и внешние причины. На позу «жертвы» влияет даже обычный страх перемен, когда люди привыкают к определённым ролям и сценариям жизни, и любые попытки выхода из зоны комфорта вызывают дискомфорт и тревожность.
Очевидно, что «жертва» – это сложное, многосоставное и многопричинное образование, которое индивидуально в каждом конкретном случае, так же, как индивидуальна и психика каждого человека. Поэтому мы, как и классическая психология прошлого, категорически против абсолютизации этого понятия, которую совершает современный психологический популизм. Мы против создания из «жертвы» некой якобы универсальной общечеловеческой модели поведенческой модели! И тем более против однобокого рассмотрения человеческих взаимоотношений через призму трихотомии «жертва-агрессор-спасатель».
Если что и «универсально» в позиции жертвы, так это никоим образом ни приведшие к ней причины и механизмы протекания – они сугубо индивидуальны – а именно зависание в этой позе! Универсальна корысть, получаемая человеком от нахождения в «жертвенной позиции»! И это очевидно: поза «жертвы», «вечной жертвы» дает человеку огромное количество «дивидендов», которые для эго зачастую перевешивают все негативные моменты «жертвенности». И прежде всего, это возможность обвинять других и не брать на себя ответственность за свое поведение и возможность манипулировать посредством своего состояния другими и миром!
Но что мы увидим в современном психологическом популизме?! Современные псевдопсихологи и популяризаторы «инфоцыганского» контента (коучи, мотивационные ведущие, авторы т.н. тренингов личностного роста ) трактуют позицию «жертвы» как универсальную модель поведения, трихотомическую схему ролевых игр «жертва-агрессор-палач» они экстраполируют на все человеческие взаимоотношения. Для этого они искажают само понятие «жертвы», сводя его к упрощённым и манипулятивным схемам.
Если суммировать все то, что сегодня говорится, пишется и рекламируется в псевдо-психологии, то популистами создаются две крайности в трактовке понятия жертвы: «жертва – это слабость» или же «жертва – это выгода». Тогда как жертва – это не то и не другое, о чем говорили еще психологи первой половины 20 века!
Первый популистский тезис о «жертве» звучит приблизительно так: «Если ты жертва, то ты слабак, который сам в этом виноват». Соответственно этому человеку говорится, что он «должен перестать притягивать неудачи своим мышлением» «не ныть, а взять свою судьбу в свои руки». Второй тезис еще примитивнее. Согласно ему, жертва – это выгода. Человека убеждают, что «люди становятся жертвами, потому что это даёт им власть», или же «ты просто привык страдать, чтобы тебя жалели». Соответствующий рецепт: «Откажись от менталитета жертвы — и всё изменится».
Однако оба эти варианта якобы «работы с жертвенной позицией» – это, по сути, продажа «волшебного рецепта» по контролю над своей жизнью, в котором даже не предусматривается реальная проработка или реальное проживание реальной боли и травмы. Опасность такого подхода очевидна: понятие «жертвы» схематизируется и крайне упрощается, а человеку внушают мысль, что его боль - «его выбор». В результате, в его сознании создается ложная дихотомия, где ты «либо жертва, либо победитель — третьего не дано».
Очевидно, что такой подход – это полное отрицание наличия у человека реальных проблем, реальной боли и травмированности. Как и отрицание реального проживания или реальной проработки возникших проблем! Такая риторика способно разве что продвигать миф о возможности тотального контроля над жизнью. Потому-то псевдо-психология превращает «жертву» в ярлык, чтобы продавать свои рецепты «контроля».
Однако настоящая психология – это не контроль! И она не отрицает страдания «жертвы». Она призвана помочь найти в себе силы их преодолеть, или, как писал В. Франкл:
«Когда мы не можем изменить ситуацию, мы должны изменить себя».