Калиса подошла к калитке, и лишь склонив голову, по-настоящему осознала, насколько та заросла бурьяном. Приложив усилие, она с трудом распахнула скрипучую створку и шагнула во двор. Оставив тяжелые сумки прямо на ветхом крыльце, ее взгляд невольно метнулся к старому колодцу, возле которого, казалось, ее уже ждал Савелий.
Калиса моргнула, пытаясь поверить своим глазам. Фигура у колодца была нечеткой, словно мираж в знойном воздухе, но она безошибочно узнала Савелия. Он стоял там, подрагивая в мареве, его силуэт казался почти прозрачным. Весь двор был заросшим и неухоженным, высокая трава и сорняки вздымались к коленям, скрывая дорожки, которые когда-то вели к дому. Далекие кусты шиповника разрослись до неприличия, их колючие ветви цеплялись за покосившийся забор.
Постепенно, по мере того как Калиса делала осторожные шаги по заросшей траве, фигура Савелия обретала четкость. Он был одет в свою привычную домотканую рубаху и штаны, но что-то было не так. Его взгляд, обычно такой спокойный и мудрый, сейчас казался отсутствующим, направленным куда-то сквозь нее. Лицо его было бледным, и вокруг глаз залегли глубокие тени. Он не двигался, не жестикулировал, просто стоял, неподвижно устремив взор вперед.
-Савелий? — голос Калисы прозвучал хрипло, почти шепотом, словно она боялась нарушить хрупкое равновесие этого момента. — Ты… ты здесь?
Она ожидала реакции, движения, хотя бы кивка. Но Савелий оставался неподвижным. Воздух вокруг него словно мерцал, и Калисе вдруг показалось, что она видит сквозь него, словно его образ был лишь проекцией, отголоском. Сердце ее забилось сильнее, наполнившись леденящим предчувствием.
Тишина, нарушаемая лишь стрекотом цикад и далеким пением птиц, давила. Ни единого звука, ни единого шороха не издавал Савелий. Он был там, но одновременно его не было. Внезапно Калиса вспомнила слова шаманки о том, что "многие возвращаются не такими, какими ушли", и холод пробежал по ее коже.
Два месяца. Что могло произойти за эти два месяца с духом, который, казалось, ждал её? Или он ждал её не *здесь* и не *сейчас*?
Она сделала ещё один шаг вперед, и тут Савелий медленно, почти неуловимо поднял руку, указывая куда-то в сторону дома. Его губы чуть приоткрылись, но ни звука не вырвалось. Лишь неясный шепот, который, казалось, проникал прямо в сознание Калисы, минуя слух: -Ты вернулась. Но не одна. И не в то время…
И тут же, словно от сильного ветра, образ Савелия начал таять. Он растворялся, словно дымка, не оставляя после себя ничего, кроме легкого ощущения присутствия, что-то вроде эха. Калиса стояла посреди заросшего двора, одна, с тяжелыми сумками на крыльце, и странным видением Савелия перед глазами. Это было предупреждение? Или он был лишь воспоминанием, отпечатком, оставшимся в месте, где время исказилось? Она почувствовала, как внутри нарастает страх и непонимание. Что ждет её внутри дома? И что означали его слова?
Калиса остановилась прямо в прихожей. Тяжёлый, мерный бой старинных часов в гостиной казался единственным живым звуком, заполнявшим пространство. Он лишь подчеркивал глубокую, почти осязаемую пустоту, что царила в доме.
Она прикрыла глаза, глубоко вдыхая знакомый, чуть пыльный запах старого дома, смешанный с ароматом засыхающих цветов из вазы на столе.
Калиса неспешно сняла плащ и аккуратно повесила его на деревянную вешалку. Прохладный воздух коснулся её кожи, вызвав лёгкую дрожь. Она направилась в сторону кухни. Сумерки окрасили окна в нежный синий цвет, погрузив комнату в полумрак.
Калиса подошла к широкому подоконнику и прислонилась к холодному стеклу. За окном был привычный пейзаж, но что-то казалось другим. Или, возможно, это она сама изменилась, взглянув на мир по-новому. Ей нужно было разобраться в своих мыслях, но сейчас она просто хотела постоять и привести их в порядок.
Калиса, которая стояла у окна в полумраке кухни, услышала тихий звук, донёсшийся от большой печи. Борис сразу же насторожился, его слух обострился. Оба повернулись в сторону, откуда шёл звук.
Из густой тени у печи медленно высунулась лохматая голова. А за ней показался коренастый силуэт домового в спутанной серо-бурой шерсти. Это был Василий, старый ворчун, который вечно всем недоволен. Его маленькие хитрые глазки блеснули в полумраке, а на бородатом лице отразилось раздражение.
-Ты бы хоть печку затопила, замерз как собака! — проворчал он своим низким, сиплым голосом, который напоминал треск сухих поленьев. Он фыркнул, и в воздухе мелькнул легкий дымок.
Калиса устало вздохнула, но в уголках губ притаилась легкая улыбка. Домовой Василий был частью этого дома столько, сколько она себя помнила, и его вечное недовольство было почти таким же привычным, как бой часов.
-Василий, ты же знаешь, её растопить непросто. Почему бы тебе самому не заняться этим? Все домовые могут следить за домом, а мне достался лентяй! — она направилась к поленнице. -Я только что пришла.
Василий лишь громче засопел и сложил руки на груди. Он явно ожидал не объяснений, а действия. Калиса покачала головой и направилась к печи. Предстояло заняться дровами и растопкой. Василий, даже когда он был не в духе, излучал тепло, которое стало неотъемлемой частью этого дома. Поленья весело затрещали в печи, наполняя комнаты уютом и теплом. Оно, как невидимый защитник, изгоняло прохладу и сырость, создавая атмосферу безопасности.
Калиса выпрямилась и коснулась горячей чугунной дверки. Её щеки порозовели, усталость исчезла. Запах тлеющих дров щекотал ноздри, добавляя уюта. Пока она возилась с растопкой, Василий, в своей обычной, ворчливой, но удивительно эффективной манере, уже успел навести порядок на кухонном столе. Он, не проронив ни слова, но с видом, полным глубокого внутреннего удовлетворения, налил ароматный травяной чай в две большие кружки. Рядом появились вазочки, доверху наполненные домашним печеньем, блестящие обертки конфет, и, конечно же, большая глиняная банка с душистым малиновым вареньем.
Борис наблюдал за этим преображением с нескрываемым интересом. Как странно и удивительно видеть, как сердитый, лохматый домовой, который минуту назад бурчал о холоде, теперь с такой заботой создает атмосферу домашнего уюта. Тепло, исходящее от печи, и аромат чая смешивались, создавая настоящую симфонию комфорта. Борису тоже была налита миска жирного молока.
Калиса подошла к столу, и её губы тронула искренняя улыбка.
-Ну вот, Василий, теперь ты доволен? — спросила она, беря в руки свою кружку.
Домовой лишь довольно хмыкнул, присаживаясь за стол на свой любимый табурет. Он явно был гордостью за свой вклад в создание тепла и уюта. Вечер обещал быть долгим, но таким родным, каким только и может быть вечер в доме, где царит мир и где даже ворчливый домовой заботится о своих обитателях.
Весь вечер они вспоминали поездку. Уютный огонь в печи окутывал их, как невидимый плед, а запах травяного чая и варенья создавал атмосферу полного комфорта.
Калиса и Борис по очереди делились своими историями: о приключениях и невзгодах, о дорогах, пройденных ими, смеясь над забавными случаями и грустно вспоминая потери, о шаманке и её словах. Василий, сидя на табурете, слушал, иногда крякая или одобрительно кивая, потягивая чай. Его лохматая голова покачивалась, а в глазах, обычно наполненных ворчливостью, вспыхивали искорки интереса и, возможно, древней мудрости.
-Василий, — начала Калиса, и ее голос стал тише, почти шепотом, — вот мы все тут рассказываем... А что произошло с Савелием?
Василий нахмурился. Его плечи напряглись, кружка в руках дрогнула, и чай плеснулся через край. Глаза, минуту назад добрые, сузились, а лицо приобрело выражение тревоги и настороженности, которое Калиса видела редко. Он словно уменьшился, съежившись.
Продолжение следует.....
Предыдущая глава