XXXVIII
Им понемногу овладело чувство, которое англичане назвали бы сплин - состояние меланхолии, уныния или тоски. Это чувство, когда всё вокруг кажется серым и бессмысленным, а энергия покидает человека. Но зачем иностранные слова, если и по-русски можно сказать не хуже: его охватила хандра. По счастью, застрелиться он не захотел, но к жизни потерял всякий интерес. В гостиных света он появлялся, как Чайльд-Гарольд (Child-Harold — имя героя поэмы Байрона «Паломничество Чайльд-Гарольда» — индивидуалист, пресыщенный бессмысленной, полной наслаждений жизнью).
Он стал мрачным и угрюмым, и уже ни взгляды, ни вздохи, ни сплетни, ни карточные игры (например, игра бостон) его не увлекали.
Недуг, которого причину
Давно бы отыскать пора,
Подобный английскому сплину,
Короче: русская хандра
Им овладела понемногу;
Он застрелиться, слава богу,
Попробовать не захотел,
Но к жизни вовсе охладел.
Как Child-Harold, угрюмый, томный
В гостиных появлялся он;
Ни сплетни света, ни бостон,
Ни милый взгляд, ни вздох нескромный,
Ничто не трогало его,
Не замечал он ничего.
XXXIX. XL. XLI
XLII
Благородные леди большого света! Вы прежде всего наскучили ему. Правда, в наши годы высший тон довольно скучен. Иная дама и может поговорить про Сея и Бентама (Сей - это французский экономист, последователь Адама Смита, автор «Курса политической экономии», а Бентам — английский писатель-правовед), но в целом их разговоры - сплошь несносный вздор, хотя иногда и милый. К тому же дамы высшего света настолько благочестивы и непорочны, так величавы и умны, так неприступны и осмотрительны, что один вид их навевает тоску.
Причудницы большого света!
Всех прежде вас оставил он;
И правда то, что в наши лета
Довольно скучен высший тон;
Хоть, может быть, иная дама
Толкует Сея и Бентама,
Но вообще их разговор
Несносный, хоть невинный вздор;
К тому ж они так непорочны,
Так величавы, так умны,
Так благочестия полны,
Так осмотрительны, так точны,
Так неприступны для мужчин,
Что вид их уж рождает сплин.
XLIII
Да и вас, молодые красотки, которых поздней ночью уносят дрожки (лёгкий одноместный или двухместный открытый экипаж) по петербургской мостовой, мой Евгений покинул. Отступившись от бурных наслаждений, Онегин заперся у себя дома. Он взялся за перо, хотел писать – но упорный труд ему был противен. Так что он не попал в цех тех людей, о которых судить не возьмусь, поскольку сам из их числа.
И вы, красотки молодые,
Которых позднею порой
Уносят дрожки удалые
По петербургской мостовой,
И вас покинул мой Евгений.
Отступник бурных наслаждений,
Онегин дома заперся,
Зевая, за перо взялся,
Хотел писать — но труд упорный
Ему был тошен; ничего
Не вышло из пера его,
И не попал он в цех задорный
Людей, о коих не сужу,
Затем, что к ним принадлежу.
XLIV
Тогда он взялся за книги с похвальным стремлением наполнить себя знаниями других людей. Но все без толку – книги его тоже не радовали. Тут обман, там бред, в том нет совести, а в этом – смысла. И старые, и новые произведения оказались отвергнуты им. Как женщин, он оставил книги, задернув полку тафтой (тканью) от пыли – будто вдова надевает траурную вуаль, похоронив свои мечты.
И снова, преданный безделью,
Томясь душевной пустотой,
Уселся он — с похвальной целью
Себе присвоить ум чужой;
Отрядом книг уставил полку,
Читал, читал, а всё без толку:
Там скука, там обман иль бред;
В том совести, в том смысла нет;
На всех различные вериги;
И устарела старина,
И старым бредит новизна.
Как женщин, он оставил книги,
И полку, с пыльной их семьей,
Задернул траурной тафтой.
XLV
Я в это время тоже устал от суеты и отринул бремя светских приемов. В этот период мы с Онегиным и подружились. Мне понравились его черты – невольная преданность мечтам, странность без стремления подражать другим, трезвый ум. Я был озлоблен на весь свет, он – угрюм, мы оба были утомлены светской жизнью, и жар сердец у нас обоих угас. Будучи еще молодыми, мы оба чувствовали себя стариками, отжившими свое, на которых озлобились и Фортуна (богиня удачи), и весь мир вокруг.
Условий света свергнув бремя,
Как он, отстав от суеты,
С ним подружился я в то время.
Мне нравились его черты,
Мечтам невольная преданность,
Неподражательная странность
И резкий, охлажденный ум.
Я был озлоблен, он угрюм;
Страстей игру мы знали оба;
Томила жизнь обоих нас;
В обоих сердца жар угас;
Обоих ожидала злоба
Слепой Фортуны и людей
На самом утре наших дней.
XLVI
Живой и мыслящий, умный человек не может не презирать в душе людей. Мы оба разочаровались в людях: нас грызли воспоминания, раскаянье, разочарование. Все это придавало большую прелесть разговору. Сначала язык Онегина меня смущал, но позже я привык к его язвительным замечаниям и колкостям, к злым шуткам и мрачным эпиграммам.
Кто жил и мыслил, тот не может
В душе не презирать людей;
Кто чувствовал, того тревожит
Призрак невозвратимых дней:
Тому уж нет очарований,
Того змия воспоминаний,
Того раскаянье грызет.
Все это часто придает
Большую прелесть разговору.
Сперва Онегина язык
Меня смущал; но я привык
К его язвительному спору,
И к шутке, с желчью пополам,
И злости мрачных эпиграмм.
XLVII
Как часто летом, когда над Петербургом царили белые ночи, и в водах Невы даже не отражалась луна, мы гуляли, вспоминая свои прежние романы. В своих воспоминаниях и обсуждениях мы будто снова становились чувствительны и беспечны. В своей поэме «Братья разбойники» я писал про то, что чувствует человек, перенесясь из тюрьмы в лес – так и мы уносились в мечтах к началу своей молодой жизни, и находили в этой дружбе большое утешение.
Как часто летнею порою,
Когда прозрачно и светло
Ночное небо над Невою
И вод веселое стекло
Не отражает лик Дианы,
Воспомня прежних лет романы,
Воспомня прежнюю любовь,
Чувствительны, беспечны вновь,
Дыханьем ночи благосклонной
Безмолвно упивались мы!
Как в лес зеленый из тюрьмы
Перенесен колодник сонный,
Так уносились мы мечтой
К началу жизни молодой.
XLVIII
На набережной Невы стоял Евгений, опираясь на гранитные ограждения вдоль реки. Он был задумчив, как пиит (пиит с церковнославянского — «поэт»). Ночь. Тихо. Лишь перекликаются часовые на Петропавловской крепости, да с Мильонной улицы раздается звук дрожек. Быть может, Это Катенин едет из театра?.. Рядом с этим местом на набережной располагался штаб либералов, восхвалявших Европу, и это наводило Онегина на мысль – не уехать ли... По реке, махая веслами, плыла лодка, с которой доносились милые русскому уху звуки рожка и удалой песни. Но не слаще было бы слушать песни венецианских гондольеров?
(Напев Торкватовых октав - имеется в виду написанная октавами (восьмистишными строфами) поэма итальянского поэта Торквато Тассо (1544—1595) «Освобожденный Иерусалим», стихи которой распевали венецианские гондольеры).
С душою, полной сожалений,
И опершися на гранит,
Стоял задумчиво Евгений,
Как описал себя пиит.
Все было тихо; лишь ночные
Перекликались часовые,
Да дрожек отдаленный стук
С Мильонной раздавался вдруг;
Лишь лодка, веслами махая,
Плыла по дремлющей реке:
И нас пленяли вдалеке
Рожок и песня удалая...
Но слаще, средь ночных забав,
Напев Торкватовых октав!
XLIX
О, волны Адриатического моря, о, Брента — река, в дельте которой стоит Венеция. Увижу вас, и снова появится вдохновение! Голос ваших волн свят для внуков Аполлона (бог-покровитель искусств). Он мне знаком благодаря поэзии Байрона (английский, или как принято говорить, из туманного Альбиона, писатель, который много писал об Италии). Буду наслаждаться ночами Италии на воле, с говорливой или молчаливой молодой итальянкой, плывя в гондоле, и снова начну писать стихи о любви.
(Петрарка Франческо (1304—1374) — итальянский поэт. В начале 19 века были широко распространены образы условно-романтической Венеции с обязательными атрибутами: гондольерами, поющими Тассо, венецианками и пр.)
Адриатические волны,
О Брента! нет, увижу вас
И, вдохновенья снова полный,
Услышу ваш волшебный глас!
Он свят для внуков Аполлона;
По гордой лире Альбиона
Он мне знаком, он мне родной.
Ночей Италии златой
Я негой наслажусь на воле,
С венецианкою младой,
То говорливой, то немой,
Плывя в таинственной гондоле;
С ней обретут уста мои
Язык Петрарки и любви.
L
Придет ли час моей свободы?... В ссылке я взываю к ней, жду, глядя на корабли, и мечтаю однажды по вольному морю отправиться в путь. Мне давно уже пора покинуть скучный берег и отправиться… да хоть и в Африку – родину моих предков (мой прадед Абрам Петрович Аннибал в 8 лет был похищен с берегов Африки и привезен в Константинополь), где я под жарким небом пустыни буду вспоминать и вздыхать о сумрачной России, где я страдал, любил и оставил свое сердце.
Придет ли час моей свободы?
Пора, пора! — взываю к ней;
Брожу над морем, жду погоды,
Маню ветрила кораблей.
Под ризой бурь, с волнами споря,
По вольному распутью моря
Когда ж начну я вольный бег?
Пора покинуть скучный брег
Мне неприязненной стихии
И средь полуденных зыбей,
Под небом Африки моей,
Вздыхать о сумрачной России,
Где я страдал, где я любил,
Где сердце я похоронил.
Продолжение: https://dzen.ru/a/aH3-jBHVsjiVs73O