XXXII
Привлекательна грудь Дианы (богиня охоты, она же богиня луны), прекрасны щечки Флоры (богини растений), однако мне милее всего ножки Терпсихоры (муза танца). Одна лишь эта ножка обещает взгляду неоценимую награду и влечет своей красотой, пробуждая желания и мечты. Люблю видеть эту ножку под длинной скатертью стола, и весной на траве лугов, и греющуюся зимой у камина, и танцующую на балу, и гуляющую по скалам у моря.
Ах, мой друг Эльвина (условно-поэтическое имя, связанное с эротической лирикой)...
Дианы грудь, ланиты Флоры
Прелестны, милые друзья!
Однако ножка Терпсихоры
Прелестней чем-то для меня.
Она, пророчествуя взгляду
Неоцененную награду,
Влечет условною красой
Желаний своевольный рой.
Люблю ее, мой друг Эльвина,
Под длинной скатертью столов,
Весной на мураве лугов,
Зимой на чугуне камина,
На зеркальном паркете зал,
У моря на граните скал.
XXXIII
Помню море перед грозой: как я тогда завидовал волнам, бегущим к ее ногам! Нет, никогда за все дни моей молодости я не желал с таким мученьем целовать губы молодых чаровниц (таких, как Армида, влюблявшая всех в себя красавица — главная героиня поэмы Торквато Тассо «Освобожденный Иерусалим»), или розовые от смущения щеки, или полную томленьем грудь, как желал бы поцеловать эту ножку…
Я помню море пред грозою:
Как я завидовал волнам,
Бегущим бурной чередою
С любовью лечь к ее ногам!
Как я желал тогда с волнами
Коснуться милых ног устами!
Нет, никогда средь пылких дней
Кипящей младости моей
Я не желал с таким мученьем
Лобзать уста младых Армид,
Иль розы пламенных ланит,
Иль перси, полные томленьем;
Нет, никогда порыв страстей
Так не терзал души моей!
XXXIV
Иногда в мечтах я снова держу стремя, помогая ей сесть верхом, и чувствую ее ножку в своей руке… И снова воображение зажигает в моем увядшем сердце кровь, вновь мучаюсь от тоски и любви… Впрочем, хватит прославлять надменных красавиц. Они не стоят ни песен, посвященных им, ни этих страстей. Они обманчивы, как ножки их.
Мне памятно другое время!
В заветных иногда мечтах
Держу я счастливое стремя...
И ножку чувствую в руках;
Опять кипит воображенье,
Опять ее прикосновенье
Зажгло в увядшем сердце кровь,
Опять тоска, опять любовь!..
Но полно прославлять надменных
Болтливой лирою своей;
Они не стоят ни страстей,
Ни песен, ими вдохновенных:
Слова и взор волшебниц сих
Обманчивы... как ножки их.
XXXV
А что ж Онегин? После бала полусонный он едет домой. А Петербург между тем просыпается – наступило утро. Москва встает под звон колоколов, но Петербург – другое дело. Это военный город, и он пробуждается барабанным боем. Казармы гвардейских полков расположены в разных концах города, и барабанная дробь, разносясь в утренней тишине по пустынным улицам, будит трудовое население города. Встает купец, готовясь к торговле. На биржу (здесь так названа уличная стоянка карет) тянется извозчик. Разносчик идет к торговым рядам. Поскрипывая снегом под ногами, спешит с кувшином молока охтинка — жительница Охты, окраинного района в Петербурге. Охта в основном заселена финнами, которые снабжают жителей столицы молочными продуктами. Уже повсюду слышен приятный шум утра. Люди открывают ставни в домах, топят печи и над домами поднимается голубой дым из труб.
Булочник в своем бумажном пекарском колпаке уже за утро продал несколько булок хлеба. Люди подходят, стучат, и он открывает маленькое окошко, называющееся васисдас (с немецкого «was is das?», «Что это такое?»). Через это окошко хлебник передает свежую выпечку и получает деньги.
Что ж мой Онегин? Полусонный
В постелю с бала едет он:
А Петербург неугомонный
Уж барабаном пробужден.
Встает купец, идет разносчик,
На биржу тянется извозчик,
С кувшином охтенка спешит,
Под ней снег утренний хрустит.
Проснулся утра шум приятный.
Открыты ставни; трубный дым
Столбом восходит голубым,
И хлебник, немец аккуратный,
В бумажном колпаке, не раз
Уж отворял свой васисдас.
XXXVI
Но Онегин, утомленный шумом бала, спит так, будто это не утро, а полночь. Дитя роскоши и забав, он проснется только после полудня, и снова будет то же, что вчера – жизнь его одновременно и пестрая, и однообразная. Но был ли мой Евгений счастлив посреди этой светской кутерьмы?
Но, шумом бала утомленный
И утро в полночь обратя,
Спокойно спит в тени блаженной
Забав и роскоши дитя.
Проснется за полдень, и снова
До утра жизнь его готова,
Однообразна и пестра.
И завтра то же, что вчера.
Но был ли счастлив мой Евгений,
Свободный, в цвете лучших лет,
Среди блистательных побед,
Среди вседневных наслаждений?
Вотще ли был он средь пиров
Неосторожен и здоров?
XXXVII
Нет, совсем недолго ему были интересны эти забавы. За 8 лет в" свете" шум балов ему наскучил, и даже красавицы не занимали его мыслей. Романы и измены успели его утомить, друзья надоели, да и что это была за дружба? Театры, рестораны, шампанское, еда, необходимость отвечать на остроты, даже когда болит голова, и поддерживать о себе устоявшееся мнение… И наконец ему надоели балы, дуэли и пирушки.
Нет: рано чувства в нем остыли;
Ему наскучил света шум;
Красавицы не долго были
Предмет его привычных дум;
Измены утомить успели;
Друзья и дружба надоели,
Затем, что не всегда же мог
Beef-steaks и страсбургский пирог
Шампанской обливать бутылкой
И сыпать острые слова,
Когда болела голова;
И хоть он был повеса пылкой,
Но разлюбил он наконец
И брань, и саблю, и свинец.
Продолжение: https://dzen.ru/a/aH3882-SMG4KtEvX