Солонина, Шерсть и Весенний Скрип
Прошла зима. Настоящая, снежная, но уже без леденящего душу ужаса. Не то чтобы Хозяина Низин забыли - в деревне теперь крестились не только на иконы, но и на особенно темные сугробы и подозрительно скрипящие деревья. Но главное - Косматый Стражник был на посту.
Первое время после истории у Сгоревшего Кедра деревня жила на нервах. Каждый скрип снега под крыльцом заставлял Агафью хвататься за веник, а Федора - судорожно искать глазами Бурку, которая немедленно начинала героически вилять хвостом, требуя сала за бдительность. Но вместо ледяных копыт и скрежета из леса пришло… неожиданное спокойствие. Даже слишком.
Первым "послом мира" стал, как ни странно, сам Аргамак. Вернее, его тень. Вернее, его… ну, скажем так, физическое присутствие, ставшее теперь гораздо более осязаемым и слегка комичным.
Он больше не стоял таинственно на опушке. Он сидел. Как огромная, лохматая собака у ворот. Особенно полюбил он крыльцо дома Ефима. Обнаружили его там как-то утром: сидит, задрав морду к солнцу, брюхо оттопырил, и из-под него тянется парок. Агафья, выйдя вылить помои, чуть не уронила ведро.
- Ефим! - зашипела она в сени. - Он тут! Опять! И… и храпит!
Ефим выглянул, почесал затылок.
- Ну, сидит и сидит. Место теплое, солнышко пригревает. Не в избу же просится.
Но Аргамак не просто грелся. Он взял на себя роль деревенского… ну, скажем так, "контролера". Почтальон Игнат, принесший как-то весточку от дальних родственников, чуть не поседел, когда из-за угла дома на него уставились два бездонных колодца, полных немого укора: "Опоздал на полчаса, двуногий!" Игнат с тех пор приходил минута в минуту.
Мужики, рискнувшие после долгого перерыва выпить самогонки у Семена, вышли под луну в приподнятом настроении. Настроение испарилось мгновенно, когда на тропинке встала огромная черная гора с горящими глазами. Аргамак флегматично обнюхал каждого, фыркнул (что было похоже на звук лопающегося пузыря) и… конфисковал бутылку. Просто взял ее аккуратно в зубы и унес в лес. Наутро бутылка стояла пустая у крыльца Ефима. "Надо же, культурный зверь, - ухмыльнулся Федор. - Тару вернул!"
Но главной "жертвой" покровительства Аргамака стала, конечно, Маринка. Он сопровождал ее повсюду. Когда она шла к Арине за новой куклой (простенькой, без багульника и медвежьих тайн), медведь шел следом, сдувая снег с тропинки мощными выдохами. Когда она играла с деревенскими ребятишками в салки, Аргамак сидел под сосной и наблюдал. Его вид действовал на детей отрезвляюще: никто не дрался, не плакал, не жульничал. "Самый строгий воспитатель", - вздыхали бабки.
- Маринка, - как-то осторожно спросил Ефим, наблюдая, как внучка пытается привязать мишке на шею бант из старого платка. - А он… не против? Что мы его Аргамаком зовем? Не обижается?
Маринка пожала плечами, увлеченно завязывая узел.
- А он не говорит, деда. Только мычит. Иногда… - она понизила голос, - …иногда храпит громко. Как дядя Федя после солонины. И… - девочка засмеялась, - он любит, когда я чешу ему за ухом! Только шерсть колючая, как у Бурки после болота!
Бурка, услышав свое имя, гордо вышла из-под крыльца. Она давно смирилась с мохнатым конкурентом. Более того, она выработала стратегию: пока Аргамак охранял Маринку, Бурка охраняла… миску с объедками у крыльца. И считала себя главной героиней.
Арина, приходившая проведать Маринку и посмотреть на "стражника", только хмыкала, разглядывая Аргамака, который старательно вылизывал лапу у крыльца.
- Хорош, - буркнула она. - Шерсть блестит, брюхо отъело. Только вот… - она ткнула костяным пальцем в сторону леса, - …тень-то его где? Цельная ли он теперь?
Аргамак поднял морду, посмотрел на знахарку своими бездонными глазами. Потом громко фыркнул и показал ей язык. Огромный, розовый.
- Цельный, - решила Арина, пряча улыбку в складках платка. - И хамоватый.
Весна подкрадывалась осторожно. Снег осел, заскрипел по-новому, уже не зловеще, а весело, по-весеннему. И как-то утром Аргамака не было на крыльце. На его месте лежала лишь огромная, мягкая, черная с проседью шерстина. Размером с Маринкину варежку.
- Ушел, - сказал Ефим, поднимая шерстину. Она была теплой и пахла хвоей и… солнцем? - В лес. По делам сторожим. Надо же Хозяину Низин напомнить, что граница на замке.
Маринка взяла шерстину, прижала к щеке.
- Он вернется? Когда за ухом почесать надо будет?
- Наверное, - улыбнулся Ефим. - Или когда солонина у тети Агафьи особенно духовитая подымется. Он, поди, нюх чует за версту.
Жизнь входила в привычное русло, но с легкой, веселой поправкой на незримое присутствие косматого покровителя. Федор, чиня плетень, громко ругался, что кто-то ночью погнул крепкие жерди - "точно медведь пьяный шатался!". Семен хвастался, что капуста в этом году уродилась невиданная - "это Аргамак по ночам над грядками шаманил!". А Бурка, окончательно возомнив себя спасительницей деревни, требовала сало при каждом удобном случае и гоняла соседских кур с тройной прытью.
Как-то вечером, когда первые ручьи зазвенели по оврагам, Ефим сидел на крыльце, чинил лыжи. Агафья ставила на стол миску с парящей картошкой. Маринка играла на проталине с новой куклой.
- Знаешь, баба, - сказал Ефим, вдыхая запах весны и печеной картошки, - а ведь солонину ту, дипломатическую, мы так Феде и не вернули. Пропала где-то в его кармане во время великих разборок.
Агафья фыркнула.
- Да Бог с ней, с солониной. Главное, что все живы. И… - она кивнула в сторону леса, где уже зеленели первые иголки на кедрах, - …спокойно.
В этот момент с опушки донесся глухой, но уже не пугающий, а скорее… довольный рык. Как будто огромный зверь где-то там потягивался, провожая последний морозец.
Ефим усмехнулся.
- Слышишь? Голосует за спокойствие. И, поди, напоминает, что солонину он тоже уважает.
Маринка засмеялась, подбегая к крыльцу:
- Дед, а давай для Аргамака весенний пирог испечем? С ягодами!
- С ягодами? - приподнял бровь Ефим. - Да он, лохматый гурман, еще и варенья потребует! Ладно, солнышко. Пирог так пирог. Только большой. Очень большой. А то вдруг сторож проголодался…
В деревне под защитой слегка хамоватого, но надежного косматого стража снова пахло хлебом, дегтем и… предвкушением лета. А в кармане у Федора, как священная реликвия, так и лежал тот самый, чуть помятый кусок солонины - немой свидетель времен, когда с медведями договаривались не пирогами, а топорами и солью. Но теперь все было иначе. Теперь был мир. И солонина - на черный день, конечно. Мало ли что!