LI
Онегин был тогда готов отправиться со мною в путешествие. Однако судьба распорядилась иначе. Скончался его отец, и перед Евгением выстроился жадный полк заимодавцев – людей, у которых его отец занял деньги, и не успел до смерти отдать. Моему другу пришлось разбираться с делами отца. Он ненавидел суды и споры, и лишь бы поскорее отвязаться от надоедливых требований, раздал все наследство отца, закрывая долги. Потеря наследства не казалось ему большим делом, или, может быть, он предвидел кончину дяди?
Онегин был готов со мною
Увидеть чуждые страны;
Но скоро были мы судьбою
На долгой срок разведены.
Отец его тогда скончался.
Перед Онегиным собрался
Заимодавцев жадный полк.
У каждого свой ум и толк:
Евгений, тяжбы ненавидя,
Довольный жребием своим,
Наследство предоставил им,
Большой потери в том не видя
Иль предузнав издалека
Кончину дяди старика.
LII
(около 1820 года – Евгению 26 лет, он едет в деревню).
Вдруг он в самом деле получил доклад от управляющего дядюшкиного поместья, о том, что дядя при смерти, и был бы рад проститься с ним. Евгений тотчас же отправился в путь, хотя и готовился заранее на вздохи, скуку и лицемерие ради получения наследства (с чего я и начал мой роман). Но, приехав в деревню, обнаружил, что дядя умер и тело его уже было в гробу на столе.
Вдруг получил он в самом деле
От управителя доклад,
Что дядя при смерти в постеле
И с ним проститься был бы рад.
Прочтя печальное посланье,
Евгений тотчас на свиданье
Стремглав по почте поскакал
И уж заранее зевал,
Приготовляясь, денег ради,
На вздохи, скуку и обман
(И тем я начал мой роман);
Но, прилетев в деревню дяди,
Его нашел уж на столе,
Как дань готовую земле.
LIII
Едва приехав, Евгений окунулся в процедуру похорон – тем более, что люди, желающие помянуть дядюшку (и друзья, и враги), съезжались со всех сторон. Гости и попы (священнослужители) ели, пили, поминая покойного, а после важно разошлись по своим делам. И вот Онегин – владелец сельского поместья – вод, лесов, земель и заводов (это могли быть производство муки или ткани, заготовка дров и другие мануфактуры) и очень рад, что сменил свой образ жизни. Прежде он был врагом порядка, теперь же он стал владелец большого хозяйства, и нужно жить и действовать совсем иначе.
Нашел он полон двор услуги;
К покойнику со всех сторон
Съезжались недруги и други,
Охотники до похорон.
Покойника похоронили.
Попы и гости ели, пили
И после важно разошлись,
Как будто делом занялись.
Вот наш Онегин — сельский житель,
Заводов, вод, лесов, земель
Хозяин полный, а досель
Порядка враг и расточитель,
И очень рад, что прежний путь
Переменил на что-нибудь.
LIV
Два дня его бодрила новизна обстановки: уединенные поля, журчание тихого ручья, прохлада сумрачного дубового леса. На третий день уже роща, холм и поле его более не впечатляли. Он понял, что хоть в деревне нет балов во дворцах, карточных игр, но скука все та же.
Два дня ему казались новы
Уединенные поля,
Прохлада сумрачной дубровы,
Журчанье тихого ручья;
На третий роща, холм и поле
Его не занимали боле;
Потом уж наводили сон;
Потом увидел ясно он,
Что и в деревне скука та же,
Хоть нет ни улиц, ни дворцов,
Ни карт, ни балов, ни стихов.
Хандра ждала его на страже,
И бегала за ним она,
Как тень иль верная жена.
LV
Я же был рожден для деревенской тишины. В глуши мне лучше пишется, да и живется вольнее: читаю мало, сплю подолгу, за славой не гонюсь. Здесь far niente ((итал.) — «безделие», «ничегонеделание») - мой закон. В детстве в деревне я провел свои счастливейшие годы.
Я был рожден для жизни мирной,
Для деревенской тишины;
В глуши звучнее голос лирный,
Живее творческие сны.
Досугам посвятясь невинным,
Брожу над озером пустынным,
И far niente мой закон.
Я каждым утром пробужден
Для сладкой неги и свободы:
Читаю мало, долго сплю,
Летучей славы не ловлю.
Не так ли я в былые годы
Провел в бездействии, в тени
Мои счастливейшие дни?
LVI
Я всей душой люблю цветы, поля, деревню, праздность! Пишу нарочно, чтобы читатель или какой-нибудь издатель не решил, что под Онегиным я имел в виду себя. Я не Байрон, чтобы здесь писать о себе, да и будто других тем и образов нет, кроме самого себя.
Цветы, любовь, деревня, праздность,
Поля! я предан вам душой.
Всегда я рад заметить разность
Между Онегиным и мной,
Чтобы насмешливый читатель
Или какой-нибудь издатель
Замысловатой клеветы,
Сличая здесь мои черты,
Не повторял потом безбожно,
Что намарал я свой портрет,
Как Байрон, гордости поэт,
Как будто нам уж невозможно
Писать поэмы о другом,
Как только о себе самом.
LVII
Замечу, кстати: все поэты - романтики. Бывало, мне снились какие-то образы, которые после ожили в моих стихах. Так деву гор, черкешенку, мой идеал, я описал в «Кавказском пленнике». И пленниц берегов Салгира изобразил в стихах в «Бахчисарайском фонтане» (Салгир — река в Крыму). Теперь же я слышу от вас, друзья, вопросы: о ком пела моя лира?
Замечу кстати: все поэты —
Любви мечтательной друзья.
Бывало, милые предметы
Мне снились, и душа моя
Их образ тайный сохранила;
Их после муза оживила:
Так я, беспечен, воспевал
И деву гор, мой идеал,
И пленниц берегов Салгира.
Теперь от вас, мои друзья,
Вопрос нередко слышу я:
«О ком твоя вздыхает лира?
Кому, в толпе ревнивых дев,
Ты посвятил ее напев?
LVIII
Кого твои стихи боготворили? И, ей-богу, никого! Блажен, кто, влюбившись, может писать стихи. Тот получит двойную пользу: и муки сердца успокоил, и славу поймал между делом. Но я, любя, писать не мог, был глуп и нем.
Чей взор, волнуя вдохновенье,
Умильной лаской наградил
Твое задумчивое пенье?
Кого твой стих боготворил?»
И, други, никого, ей-богу!
Любви безумную тревогу
Я безотрадно испытал.
Блажен, кто с нею сочетал
Горячку рифм: он тем удвоил
Поэзии священный бред,
Петрарке шествуя вослед,
А муки сердца успокоил,
Поймал и славу между тем;
Но я, любя, был глуп и нем.
LIX
Но когда любовь прошла – проснулась муза. Теперь пишу – но сердце не тоскует, и перо, забывшись, не рисует портретов рядом с неоконченными стихами. Нет ни женских ножек, ни голов. Я еще грущу, но скоро буря в моей душе совсем утихнет. Уж тогда-то я напишу поэму – строк на 25, не меньше!
Прошла любовь, явилась муза,
И прояснился темный ум.
Свободен, вновь ищу союза
Волшебных звуков, чувств и дум;
Пишу, и сердце не тоскует,
Перо, забывшись, не рисует,
Близ неоконченных стихов,
Ни женских ножек, ни голов;
Погасший пепел уж не вспыхнет,
Я всё грущу; но слез уж нет,
И скоро, скоро бури след
В душе моей совсем утихнет:
Тогда-то я начну писать
Поэму песен в двадцать пять.
LX
Пока заканчивал первую главу, я все думал о плане и структуре повествования. Противоречий очень много, но не хочу их исправлять. Отдаю на съедение журналистам свое творение, и пусть оно заслужит кривые толки, шум и брань!
Я думал уж о форме плана
И как героя назову;
Покамест моего романа
Я кончил первую главу;
Пересмотрел все это строго:
Противоречий очень много,
Но их исправить не хочу.
Цензуре долг свой заплачу
И журналистам на съеденье
Плоды трудов моих отдам:
Иди же к невским берегам,
Новорожденное творенье,
И заслужи мне славы дань:
Кривые толки, шум и брань!