Древние сосны Кологривского леса стояли как немые стражи, их вершины терялись в свинцовом небе. Воздух, густой от запаха хвои и прелой листвы, словно замедлял время. Княжна Марья Светославовна шла по едва заметной тропе, ее сафьяновые сапожки бесшумно ступали на ковер из вековых иголок. Шубка из чернобурки, отороченная серебряным соболем, казалась слишком роскошной для этой глухомани, но была необходима – зима в этом году наступала рано и злобно. Ее длинная, как спелый колос, коса, перевитая жемчужными нитями, лежала тяжелым канатом на спине. В глазах, цвета темной сини, горел недетский для ее шестнадцати весен огонь – смесь страха, решимости и непоколебимой воли.
Русь стонала. Неурожай, мор, шепотки о том, что сам Морок, древний дух тьмы и раздора, пробудился в своих северных чертогах. Боярские думы захлебывались в спорах, князья копили дружины, глядя друг на друга волком. А царь… царь Иван Светослав, отец Марьи, слабел с каждым днем, его разум затуманивал недуг, похожий на наваждение. Знахари и схимники лишь качали головами. И тогда к Марье во сне пришел Голос. Голос Леса, Голос Памяти. Он велел ей идти туда, где спит сердце земли, к Камню Велеса, что в чаще Кологривской. Там она найдет защитника. Там она обретет силу, чтобы противостоять Мороку.
Внезапно лошадь Марьи, верный гнедой конь Ярило, захрапел, забил копытом, уши прижал. Лес замер. Даже ветер стих. Из-за вековых стволов, как призраки, выплыли фигуры. Не люди. Существа из коры и мха, с глазами-углями и ветвистыми рогами. Лесовики. Хранители. Они окружили Марью плотным кольцом, их дыхание пахло сырой землей и смолой.
«Человечья кровь… Княжая кровь… Зачем в священную глушь?» – заскрипел старший, его голос напоминал скрип векового дуба.
Марья не дрогнула. Она выпрямилась, гордо подняв подбородок. «Я – Марья Светославовна, дочь Великого Князя! Иду по зову Леса, по велению Сердца Земли! К Камню Велеса!» Ее голос, чистый и звонкий, разрезал гнетущую тишину.
Лесовики зашелестели, переглянулись своими угольными очами. «Зов… Чуем… Но путь опасен. Морок шевелится. Тени его слуг уже здесь».
«Я не боюсь теней, – твердо сказала Марья. – Веду меня».
Старый лесовик долго смотрел на нее, потом медленно кивнул, словно склоняясь под тяжестью мысли. «Иди, Княжна-Рассвет. Но помни: защитник спит. Разбудить его сможет лишь чистое сердце и воля, закаленная в огне испытаний. И… плата будет». Он махнул узловатой рукой, и стена из корявых тел расступилась, открывая узкую тропу, уводящую в еще более глубокую тьму.
Путь к Камню Велеса стал кошмаром. Тени Морока не были пустым звуком. Из-под валежника выползали существа из липкой тьмы и лунного света – Морокотени. Они шипели, как раскаленные угли в воде, их когти оставляли на деревьях черные, гниющие полосы. Марья дралась. Ее небольшой, но острый как слеза княжеский нож сверкал в скупых лучах света, пробивавшихся сквозь хвою. Она уворачивалась с ловкостью лесной лани, ее движения были отточены годами тайных тренировок (вопреки боярским представлениям о «приличном» для девушки занятии). Каждый удар ножом, каждый прыжок стоил невероятных усилий. Страх сжимал горло, но в груди горел тот самый огонь – огонь долга, огонь надежды. Она чувствовала, как что-то древнее и могущественнее наблюдает за ее битвой.
Когда последняя Морокотень рассыпалась в клубящийся дым, Марья, израненная, в порванной шубке, с лицом, исцарапанным ветками, стояла перед Камнем Велеса. Это был не просто валун. Это была гора, испещренная рунами, которые светились тусклым, пульсирующим зелено-золотым светом. Воздух над ним дрожал, наполненный немыслимой силой. В центре камня, как в гигантской ладони, лежала фигура.
Мужчина. Казалось, высеченный из самого мрака и звездной пыли. Высокий, могуче сложенный. Длинные, иссиня-черные волосы ниспадали на широкие плечи, часть лица скрывала стальная маска, причудливо выкованная в виде морды волка или медведя – трудно было разобрать. На нем был доспех, непохожий ни на что в княжествах: черный, как ночь, чешуйчатый, с серебряными инкрустациями, изображавшими древние созвездия и спирали. У его пояса висел меч в ножнах из черного дерева, с рукоятью, увенчанной кристаллом цвета замерзшей крови. Он не дышал. Казалось, время обтекало его стороной.
Защитник. Мысль пронеслась в измученном сознании Марьи. Спящий страж.
Она подошла ближе, превозмогая усталость и боль. Как разбудить его? «Чистое сердце и воля, закаленная в огне…» Вспомнились слова лесовика. Марья опустилась на колени перед Камнем. Не перед стражем. Перед Велесом, перед самой Землей-Матушкой. Она положила ладонь на холодный, пульсирующий камень. И заговорила. Не молитву, а правду. О страдающей Руси. О больном отце. О сгущающемся Мороке. О своей беспомощности и своей непоколебимой решимости спасти родную землю, даже если ценой станет ее жизнь. Говорила о боли крестьян, о алчности бояр, о страхе в глазах детей. Говорила искренне, от самого сердца, сжигая стыд и гордость. Слезы, горячие и соленые, катились по ее щекам, оставляя чистые дорожки на запыленной коже.
«Помоги нам, – прошептала она в финале, глядя на неподвижное лицо стража под маской. – Проснись. Нужен твой меч. Нужна твоя сила. Ради Руси… ради жизни…»
Тишина. Лишь пульсация рун на камне. Марья уже готова была отчаяться… И вдруг – треск. Тонкий, как лед на луже. Он шел от маски. По металлу поползла сеть тончайших трещин. И… рассыпалась. Осколки, похожие на черные звезды, упали бесшумно на камень.
Открылись глаза. Марья ахнула. Они были цвета расплавленного золота, без зрачков, полные древней, нечеловеческой мудрости и… немого вопроса. Он медленно поднялся. Казалось, встает сама гора. Его движение было плавным, полным скрытой мощи. Он посмотрел на Марью. Взгляд был тяжелым, оценивающим.
«Марья… Светославовна…» Его голос был низким, как гул подземных пластов, но чистым. Он знал ее имя. «Ты разбила Печать Забвения. Ты заплатила слезами истины. Пробудила.» Он поднял руку, и кристалл на рукояти его меча вспыхнул алым светом. «Я – Арелий. Страж Порога. Последний из Рода Велесовых. Мой сон окончен. Морок… пробудился. Его дыхание я чувствую даже здесь.» Он шагнул с Камня. Земля под его ногами едва заметно дрогнула. «Твоя воля призвала меня. Твоя боль разбила оковы. Куда ведешь, Княжна-Рассвет?»
Марья встала, вытирая последние слезы. Взгляд ее снова стал твердым. «В стольный град. К отцу. А потом… туда, где клубится самая густая тьма Морока. Мы остановим его.»
Путь назад был быстрее. Арелий шел впереди, его присутствие, казалось, заставляло саму тьму отступать. Лесные твари не смели приближаться. Он мало говорил, лишь иногда его золотые глаза останавливались на чем-то невидимом для Марьи – следе Морока, слабом месте в тканях мира. Он был живой легендой, ходячей тайной. Марья ловила себя на мысли, что изучает его профиль, мощные плечи под странным доспехом, и чувствовала странное тепло в груди, смешанное с благоговейным страхом. Он же смотрел на нее с непостижимым выражением – то ли как на ребенка, то ли как на равного, выдержавшего испытание.
Стольный град встретил их тревожным гулом. Город был на осадном положении. Лица горожан серы от страха и голода. Бояре в роскошных шубах и блестящих кольчугах толпились на княжеском дворе, их голоса сливались в гул недовольства и страха. Царь Иван сидел на троне, но его взгляд был мутным, блуждающим. Рядом с ним, подобно черной тени в дорогих парчовых одеждах, стоял Боярин Глеб Мстиславич, главный советник. Его глаза, холодные и проницательные, как ледяные иглы, сразу уловили появление Марьи и ее невероятного спутника.
«Княжна!» – Глеб шагнул вперед, его голос маслянисто-сладкий, но с металлическим подтекстом. «Где ты пропадала? Отец твой изнемогает от тревоги! И кто… это?» Он презрительно окинул взглядом Арелия, чей вид явно не вписывался в боярские представления о приличиях.
«Я принесла помощь, боярин, – ответила Марья, гордо подняв голову. – Это Арелий. Страж древних сил. Он пришел, чтобы противостоять Мороку.»
Среди бояр поднялся ропот. «Колдун!», «Тьма его принесла!», «Княжна, бесов навела!». Глеб поднял руку, требуя тишины. На его губе играла тонкая улыбка.
«Морок? – усмехнулся он. – Старые бабьи сказки. Голод и мор – вот наши враги. А не призраки. Твой… страж, княжна, лишь посеет панику. Мы должны укреплять стены, копить хлеб, а не гоняться за тенями.»
Арелий молчал. Его золотые глаза изучали Глеба, затем скользнули к царю. Он едва заметно нахмурился. Марья видела – он что-то чувствует. Зло. Глубинное, замаскированное.
«Отец, – Марья подбежала к трону, опустилась на колени. – Отец, это я, Машенька. Я принесла помощь. Посмотри…»
Царь Иван медленно повернул к ней лицо. В его глазах мелькнуло что-то знакомое, теплое. Он протянул дрожащую руку, коснулся ее волос. «Доченька…» – прошептал он хрипло. И вдруг его лицо исказилось судорогой. Глаза закатились, оставив лишь белки. Из его горла вырвался хрип, нечеловеческий, полный боли и ужаса. Он стал биться в конвульсиях.
«Царь! Царю хуже!» – завопили бояре. «Это он! Колдун наслал!» – закричали, указывая на Арелия.
Глеб бросился к трону с видом самоотверженного слуги. «Схватить колдуна! Защитить царя! Княжну… увести! Она под его чарами!»
Стража рванулась вперед. Арелий не стал спорить. Одним плавным движением он схватил Марью за руку и отшатнулся, поставив себя между ней и нападавшими. Его меч оставался в ножнах. «Не сейчас, – тихо сказал он Марье. – Тень здесь. Она сильна. И очень близко.» Его золотые глаза метнули молнию в сторону Глеба, который, прижимая к груди корчащегося царя, смотрел на них с выражением ледяного торжества.
Их загнали в высокую теремную башню. Дверь заперли на тяжелый засов. Марья в отчаянии металась по комнате. «Отец! Он умирает! И этот… Глеб! Он что-то сделал! Я видела его взгляд!»
Арелий стоял у узкого окна, смотря в вечернюю мглу над городом. Его профиль был суров. «Твой отец не болен. Он… отравлен. Тенью Морока. Она въелась в его душу, как червь в яблоко. И боярин твой… он не просто слуга Морока. Он – проводник. Канал.»
Марья замерла. «Глеб? Но он… он всегда был верен!»
«Верен тому, кто сулит больше власти, – безжалостно констатировал Арелий. – Морок питается страхом, раздором. Голод, мор, боярские склоки – все это его пища. А Глеб – его рука здесь. Он усиливает страдания, сеет недоверие. И использует слабость царя.» Он повернулся к Марье. «Он знал, что ты пойдешь за помощью. Он позволил тебе дойти. Потому что твое возвращение, твой «колдун» – это последняя искра, которая взорвет бочку с порохом страха. Город в панике. Бояре готовы растерзать друг друга. Идеальная жатва для Морока. И для его слуги.»
Марья сжала кулаки. Гнев, жгучий и чистый, вытеснил отчаяние. «Что делать? Мы заперты!»
Арелий подошел к двери. Положил ладонь на дубовую доску. Руна на его ладони вспыхнула золотым светом. Дерево под его рукой потемнело, задымилось, затем рассыпалось в труху. «Двери для меня – не преграда. Но нам нужен план, Княжна-Рассвет. Убить Глеба – легко. Но тень в царе останется. И Морок пришлет другого слугу. Нужно добраться до корня. До источника тени в городе. И… до Сердца Морока.»
«Источник?»
«Там, где страх сильнее всего. Где отчаяние гуще смолы. В тюремных ямах. В кварталах бедноты, умирающей от голода. Там Морок черпает силы через Глеба.» Золотые глаза Арелия горели решимостью. «Я пойду туда. Перекрою канал. Разрушу его ритуал. Ты…» Он посмотрел на Марью. «Ты должна быть здесь. Когда тень Глеба будет отвлечена, когда связь с Мороком ослабнет… ты должна добраться до отца. Только кровь родная, пролитая с любовью и верой, может выжечь тень Морока из его души. Твой нож… и твое сердце.»
Марья побледнела, но кивнула. «Я сделаю. Что нужно.»
«Жди знака. Когда увидишь алый свет над городом – иди к отцу. Ничто не должно тебя остановить.» Арелий шагнул в пролом. Его фигура растворилась в вечерних сумерках, как тень.
Ожидание было пыткой. Марья стояла у окна, вглядываясь в темнеющий город. Тревожные крики, звон оружия где-то внизу – боярские дружины Глеба уже наводили «порядок», расправляясь с недовольными под предлогом поимки «колдуна и его сообщницы». Внезапно, в самом сердце города, над зловещим зданием Приказа Тайных Дел (которым заправлял Глеб), взметнулся столб алого света. Он бил в небо, как кровавое копье, осветив багровым заревом весь стольный град. Знак!
Марья ринулась вон из башни. Лестницы, переходы – все мелькало как в кошмаре. На ее пути вставали стражи Глеба. Она дралась отчаянно, как загнанная волчица. Ее нож сверкал, отражая факельный свет. Она падала, вставала, бежала дальше, не чувствуя новых ран. Лишь одна мысль горела в сознании: Отец!
Тронный зал. Глеб стоял над корчащимся царем, его руки совершали сложные пассы, из его уст лились шепотом черные слова. Вокруг них вился вихрь сгустившейся тьмы. Лицо Глеба было искажено экстазом власти, глаза горели алым – отражением столба за окном. Он собирался завершить ритуал – окончательно подчинить царя и через него всю Русь воле Морока.
«Стой!» – крик Марьи, хриплый от бега и ярости, прозвучал как выстрел.
Глеб обернулся. На его лице мелькнуло бешенство, но и… торжество. «А, Княжна-дурочка! Опоздала!» Он махнул рукой. Тьма вокруг него сгустилась, приняв форму когтистых щупалец, рвущихся к Марье.
В этот момент алый столб над Приказом погас. Словно кто-то перерезал невидимую нить. Глеб вскрикнул от боли и ярости, пошатнулся. Щупальца тьмы дрогнули, стали прозрачными. Арелий победил там!
Марья не раздумывала. Она рванулась вперед, сквозь ослабевшие щупальца тени, прямо к трону. Глеб загородил путь, выхватывая из складок одежды кривой кинжал. «Не подходи!»
Но Марья уже была рядом. Она видела лицо отца, искаженное нечеловеческой мукой. Видела тень Морока, пульсирующую в его глазах. Она вспомнила слова Арелия. Кровь родная… с любовью и верой…
«Прости, отец!» – выдохнула она и быстрым, точным движением проведела лезвием своего ножа по его ладони. Капля темной, почти черной крови упала на каменный пол. И в этот же миг она прижала свою ладонь, тоже окровавленную (она порезалась, пробиваясь сквозь стражу), к его ране. «Во имя света! Во имя Руси! Во имя любви моей, батюшка! Вон отсюда, Тварь!»
Произошло нечто невероятное. Из соединенных ран брызнул сноп ослепительно-белого света. Он ударил прямо в Глеба. Боярин вскрикнул нечеловеческим голосом, отлетел назад, обжигаемый священным сиянием. Тень, клубившаяся вокруг царя и внутри него, завизжала и стала испаряться, как утренний туман под солнцем. Иван Светослав вздохнул полной грудью. Мутность спала с его глаз. Он посмотрел на Марью, и в его взгляде было чистое, безмерное облегчение и любовь. «Машенька… доченька…»
Глеб поднялся. Его лицо было обуглено, один глаз вытек, но в другом горела безумная ненависть и алая искра Морока. «Не… получится! Морок… бессмертен! Я… вернусь!» Он в последнем порыве бросился к огромному, запыленному зеркалу в резной раме, что стояло в углу зала. Зеркало не отражало ничего, кроме черной бездны. Глеб шагнул в него и исчез, словно камень в воду. Зеркало звонко треснуло, и стекла рассыпались, оставив лишь пустую раму.
Тишина. Тяжелая, звенящая. Марья держала окровавленную руку отца. Он смотрел на нее, на опустевшую раму, на вошедших в зал перепуганных бояр, которые видели конец схватки. В его глазах возвращалась ясность и власть.
Дверь распахнулась. На пороге стоял Арелий. Его доспех был покрыт сажей и чем-то липким, темным, меч в руке дымился. Он был ранен – темная полоса крови сочилась из-под наплечника. Но он стоял незыблемо. Его золотые глаза встретились с глазами Марьи. В них читалось уважение. И усталость.
«Тень в городе… сломлена, – сказал он тихо, но его голос заполнил весь зал. – Канал разрушен. Но Морок… жив. Его Сердце бьется в северных льдах. Глеб бежал к нему. Это была лишь первая битва.»
Царь Иван поднялся с трона. Он был бледен, но тверд. Он положил руку на плечо Марье. «Дочь моя… спасла меня. Спасла Русь… пока.» Его взгляд упал на Арелия. «Страж древних сил… мы в долгу.»
Арелий склонил голову. «Мой долг – защищать Порог. Морок угрожает всему живому. Я пойду за ним. К его чертогам.»
«И я пойду с тобой!» – твердо сказала Марья. Все взгляды устремились на нее. Бояре зашептались.
«Княжна! Безумие!»
«Путь гибельный!»
Иван Светослав посмотрел на дочь. Видел в ее глазах тот самый огонь, что горел в чаще леса. Видел сталь воли. Он вздохнул. «Ты… взрослая, дочь. Твой выбор. Но знай – мое сердце и благословение с тобой.» Он снял с шеи тяжелый золотой крест-мощевик, древний, с черненым узором. «Возьми. Пусть хранит тебя.»
Арелий смотрел на Марью. «Путь будет долог и страшен. Холод смерти, тени лжи, сам Морок встанет на пути. Ты готова, Княжна-Рассвет?»
Марья взяла крест отца. Ее ладонь, перевязанная платком, сжимала рукоять ее верного ножа. Она посмотрела на Арелия, на его золотые глаза, полные древней силы и обещания битвы. Она посмотрела на отца, в чьих глазах светилась гордость и бесконечная тревога. Она почувствовала тяжесть кольчуги, которую ей предстояло надеть, холод северного ветра, что уже гулял по залу.
«Да, – сказала она, и голос ее не дрогнул. – Я готова. За Русь. За свет. За будущее.» Она шагнула к Арелию. «Веди, Страж. К Сердцу Морока.»
Он кивнул. Тень легкой улыбки тронула его строгие губы. «Тогда… в путь, Рассветная Воительница.» Он повернулся и направился к выходу. Марья последовала за ним, ее шаг был тверд. Они шли плечом к плечу – дочь князя и древний страж, оставляя за спиной потрясенный двор, выздоравливающего царя и стольный град, над которым занимался новый рассвет. Холодный, ясный, полный надежды и грядущих бурь.
Путь на Север только начинался.