/продолжаем публикацию разбора событий февраля 17 историком К.М. Александровым. предыдущая часть тут/
Пока в Пскове разыгрывалась драма отречения, в Петрограде солдаты и обыватели расхватывали утренний выпуск «Известий Петроградского Совета Рабочих и Солдатских Депутатов» с пресловутым «Приказом № 1».
Этот зловещий документ, разрушавший основы воинской дисциплины и принцип единоначалия в русской армии, получил широкую известность в первой половине дня 2-го марта — лишнее указание на то, что важнейшие события в Могилёве, в Пскове, в Петрограде проходили параллельно и зачастую вне связи друг с другом.
Революция жила своей собственной жизнью: масса «запасных» завоевала в столице право на бесчестие — и не желала с ним расставаться. Несколько месяцев спустя, член Исполкома Петроградского Совета Иосиф Гольденберг в ответ на критические замечания французского журналиста и историка Клода Ане по поводу пресловутого «Приказа № 1», заявил:
«Приказ № 1 не был ошибкой: это была необходимость…
В тот день, когда мы сделали революцию, мы поняли, что если мы не разрушим старую армию, то она подавит революцию.
Нам приходилось выбирать между армией и революцией.
Мы не колебались: мы выбрали революцию и пустили в ход, я смею сказать, гениально необходимые средства».
Считается, что редактором-составителем «Приказа № 1» был секретарь Исполкома Петроградского Совета социалист Николай Соколов. Однако автограф текста, сочинявшийся Соколовым вечером 1-го — ночью 2-го марта, не сохранился.
«Известия» печатались в типографии, которой распоряжался большевик Владимир Бонч-Бруевич. Поэтому не исключено, что опубликованная версия «Приказа № 1» была результатом пропагандистского творчества даже не столько Соколова, сколько Бонч-Бруевича.
Тем не менее, Петроградский Совет, члены которого пресловутого приказа не составляли, не обсуждали и не принимали, в целом одобрил его содержание.
Примерно в то самое время, когда император объявил старшим начальникам Северного фронта о своем согласии отречься от престола, в Таврическом дворце на импровизированном митинге состоялась своеобразная «презентация» Временного правительства. Его состав обсуждался в закулисных переговорах между кадетами и социалистами минувшей ночью и ранним утром.
Министром-председателем стал князь Георгий Львов.
На митинге выступил лидер думской оппозиции, профессор Павел Милюков, отныне взявший на себя руководство внешней политикой. На возбужденные вопросы из толпы («Кто вас выбрал?!») Милюков ответил:
«Нас никто не выбрал, ибо, если бы мы стали дожидаться народного избрания, мы не могли бы вырвать власть из рук врага. Пока мы спорили бы о том, кого выбирать, враг успел бы организоваться и победить и вас, и нас.
Нас выбрала русская революция».
Здесь же Милюков объявил о согласии его «товарища Александра Фёдоровича Керенского занять пост [министра юстиции. — К. А.] в первом русском общественном кабинете». Имя Александра Гучкова, названного в качестве военного министра, вызвало противоречивую реакцию слушателей. Самого Гучкова на митинге не было — он собирался отправиться или уже отправился вместе с депутатом Василием Шульгиным в Псков, для того, чтобы убедить императора отречься от престола.
Имя следующего министра Александра Коновалова, бывшего до Февраля заместителем председателя Центрального военно-промышленного комитета (ЦВПК), казалось революционной публике знакомым. Но другие имена, названные Милюковым — Михаила Терещенко, Николая Некрасова — вызвали недоумение («Кто это?»).
Интересно, что несмотря на революционную взвинченность слушателей, находившихся, кроме того, под впечатлением от «Приказа № 1», Милюков — о чем вспоминают редко — как будто бы невзначай, по ходу дела попытался защитить конституционно-монархический строй в России.
«Старый деспот, доведший Россию до полной разрухи, добровольно откажется от престола или будет низложен…
Власть перейдет к регенту, Великому Князю Михаилу Александровичу, Наследником будет Алексей (крики: “Это старая династия!”).
Да, господа, это старая династия, которую, может быть, не любите вы, а может быть, не люблю и я. Но дело сейчас не в том, кто кого любит. Мы не можем оставить без ответа и без решения вопрос о форме государственного строя. Мы представляем его себе, как парламентскую и конституционную монархию.
Быть может другие, представляют иначе, но теперь, если мы будем об этом спорить, вместо того, чтобы сразу решить, то Россия очутится в состоянии гражданской войны и возродится только что разрушенный режим. Этого мы сделать не имеем права ни перед вами, ни перед собой.
Однако это не значит, что мы решили вопрос бесконтрольно. В нашей программе вы найдете пункт, согласно которому, как только пройдет опасность и водворится прочный порядок, мы приступим к подготовке созыва Учредительного Собрания на основе всеобщего, прямого, равного и тайного голосования. Свободно избранные народные представители решат, кто вернее выразит общее мнение России: мы или наши противники».
Милюков противоречил сам себе, так как конституционно-монархический строй трудно было совместить с идеей созыва Учредительного Собрания и обсуждения формы государственного устройства — но в тот момент она могла благотворно повлиять на всеобщие страсти, а монархический строй получил бы передышку.
Россия продолжала войну и как бы развивалась политическая ситуация дальше — по замыслу Милюкова — это был ещё большой вопрос.
Нас, однако, в этой речи привлекает другое обстоятельство.
Митинг состоялся по разным оценкам в диапазоне между 15 и 17 часами. Милюков говорит об отречении в будущем временем, как о событии, которому ещё только предстоит состояться («Добровольно откажется от престола или будет низложен»). Между тем отречение де-факто уже состоялось, но в Петрограде об этом ещё не знали.
К сожалению, Милюков допустил серьёзную ошибку: невольно он проболтался и вынес тайный план Гучкова на обсуждение революционной улицы.
Гучков рассчитывал вернуться из Пскова победителем, с отречением в пользу Великого Князя Михаила Александровича. Он хотел поставить улицу перед фактом и сделать всю Февральскую революцию юридически ничтожной, сохранив престол и династию.
Теперь же, послушав Милюкова, масса забурлила от возмущения…
Новорожденное Временное правительство оказалось в весьма шатком положении, в положении оправдывающегося органа власти перед Петроградским Советом, состоявшим из социалистов.
Выезд делегации (Гучков, Шульгин) из Петрограда в Псков тоже оказался весьма некстати — пока ждали её прибытия из столицы в штаб Северного фронта, публикация манифеста об отречении императора Николая II задержалась на долгие часы.
Это обстоятельство привело к негативным последствиям, как для содержания самого акта об отречении, так и для сохранения монархического строя в России.
В 15 часов, приняв решение отречься от престола, Государь в Пскове написал две телеграммы. Одну — для Председателя Думы Михаила Родзянко, в Петроград:
«Нет той жертвы, которую Я не принес бы во имя действительного блага и для спасения родимой матушки России.
Почему Я готов отречься от Престола в пользу Моего Сына с тем, чтобы Он оставался при Мне до совершеннолетия, при регентстве брата Моего Михаила Александровича».
Именно с этой телеграммой для Родзянко связана одна легенда, создателем которой в эмиграции невольно стал генерал-лейтенант Антон Деникин. К ней мы вернёмся позднее.
Другую — для начальника Штаба генерала от инфантерии Михаила Алексеева, в Могилёв:
«Во имя блага, спокойствия и спасения горячо любимой России Я готов отречься от Престола в пользу Моего Сына. Прошу всех служить Ему верно и нелицемерно».
Однако тут пришло сообщение из Петрограда о выезде в Псков Гучкова и Шульгина.
Главнокомандующий армиями Северного фронта генерал от инфантерии Николай Рузский предложил дождаться их приезда и выяснить его причины. Поэтому до того момента Государь решил написанные телеграммы не посылать.
При этом телеграмму для Алексеева монарх взял из рук Рузского, а телеграмма для Родзянко осталась у Рузского. Рузский хотел внятно показать думцам, что вопрос об отречении решился ещё до их приезда, в котором не было никакой нужды. Следовательно, армия будет определять дальнейшее развитие событий, а не Дума.
Потянулось томительное ожидание.
Депутатский поезд ждали к 19 часам.
В эти несколько часов произошли два важных события. Первое из них может рассматриваться в качестве классического примера, подтверждающего мнение христианского мыслителя Георгия Федотова о том, что история — это мистерия человеческих поступков.
Первое.
Между 15 и 16 часами у Государя состоялся знаменитый роковой разговор с лейб-хирургом Сергеем Фёдоровым. Речь шла не только о здоровье Наследника, которое врач ставил в зависимость от всяких случайностей. Но в первую очередь Фёдоров развеял надежды Государя на то, что Цесаревич сможет остаться в семье до тех пор, пока не станет взрослым:
«Нет, Ваше Величество, это вряд ли будет возможно, и по всему видно, что надеяться на это Вам совершенно нельзя».
Хирург сказал, что болезнь Алексея Николаевича неизлечима, но «многие доживают при ней до значительного возраста».
В результате этого разговора Государь решил оставить сына при себе и отречься за него тоже, в пользу брата Михаила.
Принятое парадоксальное решение придавало всей ситуации совершенно новый вид:
Во-первых, войска и население тем самым освобождались от данной присяги Наследнику, отныне требовалась переприсяга — Михаилу Александровичу;
Во-вторых, немедленно объявить о своём решении Государь не пожелал — и вплоть до 22. 00. — 22. 30. все участники драмы и в Могилёве, и в Пскове, и в Петрограде были убеждены, что речь идет об отречении в пользу Цесаревича Алексея Николаевича;
В-третьих — возникала острая правовая коллизия, так как покушение на права психического здорового сына, несмотря на его несовершеннолетие и физический недуг, выглядело юридически спорным и уязвимым.
Дискуссия о том, имел ли Государь право отрекаться за Наследника от престола, продолжается долгие годы. Автор не считает возможным приводить здесь аргументы разных сторон, это слишком увлекло бы нас в сторону от главной темы.
Ограничимся кратким резюме: аргументы участников дискуссии, считающих, что император Николай II мог лишить прав на Престол Цесаревича Алексея Николаевича, не выглядят убедительными. Принятое решение, которое можно понять по-человечески, невольно разрушало принцип легитимности и правопреемственности русской исторической власти в период острого политического кризиса.
Второе.
Ставка узнала о решении Государя от Рузского. Возможно, что он передал в Могилёв копию царской телеграммы для Родзянко вместе с Высочайшим повелением подготовить проект Манифеста об отречении, содержание которого произвело позднее такое сильное впечатление на Шульгина и Гучкова. Просьба казалась вполне естественной, так как в Могилёве находился такой квалифицированный юрист как директор дипломатической канцелярии при Ставке, камергер Николай Базили.
/еще один удар по мифам некоторых чересчур ярых поклонников, о том что якобы Николай и генералы были необразованные и не знали как правильно составлять акты отречения и прочие документы. Как видим, там с грамотными людьми то все было в порядке. Николай Базили то точно знал все нюансы. Не говоря уж о том, что такая трактовка как "Николай некомпетентен" - оскорбительна для Николая. прим. автора./
Алексеев немедленно поручил Базили составить проект Манифеста. Неопределенность в вопросе о верховной власти и государственном устройстве России начальник Штаба считал губительным для армии. Базили привлек к делу нескольких офицеров и взялся за работу, продолжавшуюся примерно час.
Заканчивался проект такими словами:
«В эти решительные дни жизни России Нам казалось Нашим долгом помочь Нашему народу сильнее объединиться и соединить все силы нации для скорейшего достижения победы и, в согласии с Государственной Думой, Мы считаем правильным отказаться от престола Государства Российского и сложить с себя Верховную Власть.
В согласии с порядком, установленным Основными Законами, Мы передаем Наше наследие Нашему возлюбленному сыну Государю Наследнику Цесаревичу и Великому Князю Алексею Николаевичу и благословляем Его взойти на Престол Государства Российского, Мы уполномочиваем Нашего брата Великого Князя Михаила Александровича взять на себя долг регента Государства, пока Наш сын не станет совершеннолетним, править Государством, в полном и ненарушимом единении с представителями народа в законодательных учреждениях на тех началах, кои ими будут установлены.
Во имя горячо любимой Родины призываем всех верных сынов Отечества к исполнению своего святого долга перед ней — повиновением Царю в эту годовщину народных испытаний и помочь Ему, вместе с народными представителями, вывести Государство Российское на путь победы, благоденствия и славы.
Да поможет Господь Бог России».
Составлялся проект ранним вечером. В 18. 55. Государь получил телеграмму от Родзянко, в которой Михаил Владимирович уведомлял монарха о создании правительства под председательством князя Львова, о подчинении войск новому правительству и о необходимости командировать в Петроград генерал-лейтенанта Лавра Корнилова, «для установления полного порядка», как сообщает историк Сергей Мельгунов.
Около 19. 30., по свидетельству Базили, проект Манифеста был передан из Ставки в Псков.
В 21 час, с опозданием на два часа, в Псков прибыли из Петрограда Гучков и Шульгин.
Их провели в салон-вагон императорского поезда.
В 21. 45. Его Величество принял министра Императорского Двора, генерала от кавалерии графа Владимира Фредерикса, члена Государственного Совета Александра Гучкова, члена Государственной Думы Василия Шульгина и Свиты генерал-майора Кирилла Нарышкина. С небольшим опозданием, по одной из версий, подошли генерал от инфантерии Николай Рузский и генерал от инфантерии Юрий Данилов, исполнявший должность начальника штаба Северного фронта.
Нарышкин вел запись.
/опять же не в меру ретивые сторонники "отречения которого не было" забывают, что свидетелей происходящего было более чем достаточно, не говоря уж о том, что велось протоколирование Нарышкиным. прим. авт/
Гучков, сохраняя спокойствие, начал так:
«Мы приехали с членом Государственной Думы Шульгиным, чтобы доложить о том, что произошло за эти дни в Петрограде, и вместе с тем посоветоваться [“дать те советы, которые мы находим нужными”, — по другой версии] о тех мерах, которые могли бы спасти положение. Положение в высшей степени угрожающее…
Это не есть результат какого-либо заговора, а это движение вырвалось из самой почвы…и сразу получило анархический отпечаток, власти стушевались… Так как было страшно, что мятеж примет анархический характер, мы образовали так называемый Временный Комитет Государственной Думы и начали принимать меры, пытаясь вернуть офицеров к командованию нижними чинами; я сам лично объехал многие части и убеждал нижних чинов сохранять спокойствие.
Кроме нас заседает в Думе ещё Комитет рабочей партии, и мы находимся под его властью и его цензурою. Опасность в том, что если Петроград попадет в руки анархии, то нас, умеренных, сметут, так как это движение начинает уже нас захлестывать. Их лозунг: провозглашение социалистической республики. Это движение захватывает низы и даже солдат, которым обещают отдать землю.
Вторая опасность, что движение может прорваться на фронт… Там такой же горючий материал, и пожар может перекинуться по всему фронту, так как нет ни одной воинской части, которая, попав в атмосферу движения, тотчас же не заражалась бы…
В народе глубокое сознание, что положение создалось ошибками власти и именно верховной власти, а потому нужен какой-нибудь акт, который подействовал бы на сознание народное.
Единственный путь — это передать бремя верховного правления в другие руки. Можно спасти Россию, спасти монархический принцип, спасти династию, если Вы, Ваше Величество, объявите, что передаёте свою власть Вашему маленькому сыну, если Вы передадите регентство Великому Князю Михаилу Александровичу и если от Вашего имени или от имени регента будет поручено образовать новое правительство, тогда, может быть, будет спасена Россия.
Я говорю “может быть”, потому, что события идут так быстро, что в настоящее время Родзянко, меня и других умеренных членов Думы крайние элементы считают предателями; они, конечно, против этой комбинации, так как видят в этом возможность спасти наш исконный принцип».
/Как видим, опять таки никто с "пулеметом" за спиной Государя не стоит, и даже Гучков говорит о том, что нужно спасать монархию как институт через отречение монарха. прим. автора/
Государь выглядел невозмутимо и внимательно слушал человека, к которому питал искреннюю неприязнь. Когда зашла речь об отречении, как о необходимости, Рузский сказал Шульгину, сидевшему рядом: «Государь уже решил этот вопрос», и затем передал монарху известную нам телеграмму на имя Родзянко, помеченную 15 часами.
Рузский явно ожидал, что император прочитает её содержание столичным делегатам.
Но Николай Александрович, к удивлению генерала, молча убрал сложенный пополам лист в карман. Гучков и Шульгин на эту маленькую сцену не обратили внимания.
Текст телеграммы давно потерял свою актуальность.
/ведь Государь решил отречься и за Цесаревича. прим. автора/
Только об этом ещё никто не знал, кроме Государя.
О том, что произошло дальше — в следующий раз