Валентин: Сенокосный Камуфляж
Помимо субботних "полетов", был у Валентина еще один сезонный ритуал, вызывавший тихое изумление соседей – сенокос. Не то чтобы он косил много или хорошо. Но делал это с таким странным усердием и в таком облачении, что даже дикая природа отступала.
В тот знойный июльский день Валентин отправился на дальний покос за околицей. Вид у него был, как всегда в такие дни, боевой и слегка инопланетный. Поверх промасленных, с белесыми "погонами" комбинезонов (которые он теперь носил с необъяснимой гордостью даже в жару) он натянул старую, выцветшую до неопределенного болотно-ржавого цвета штормовку. На голове – кепка-«аэродром», но не обычная, а обмотанная по краям полосками какой-то серой мешковины, торчавшими, как растрепанный венец. Лицо, чтобы "мухи не заедали", он вымазал густым слоем солидола, смешанного с пыльцой (отчего оно приобрело мертвенно-серый, блестящий оттенок). А на ногах – огромные кирзовые сапоги, на которые он для "защиты от росы" натянул… старые вязаные носки до колен, ярко-оранжевые, с оттоптанными пятками.
Орудием его труда была не коса, а допотопная, дребезжащая мотокоса, которую он когда-то "реанимировал" у дяди Вовы. Мотокоса дымила, визжала и периодически глохла, но Валентин обращался с ней, как с боевой подругой.
Он косил не ровными полосами, а зигзагами, петлями, временами резко меняя направление и громогласно комментируя свои действия в невидимую рацию:
– Эхо-один, Эхо-один! Захожу на участок "Берёзка"! Трава по пояс, видимость ограниченная!
– Вас понял, База! Выдерживаю курс! И-и-ик! (Мотокоса чихала черным дымом).
– Ой, блин, заросли! Эхо-один, ухожу вверх! Набор высоты!
Именно в момент такого "набора высоты" – когда Валентин, запрокинув голову, тянул ручку газа на себя, заставляя мотокосу выть на пределе, а сам, балансируя на кочках в своих оранжевых носках поверх сапог, походил на шамана, вызывающего дождь – и случилось непредвиденное.
Из-за опушки густого ивняка, привлеченный, видимо, диким воем мотора и не менее дикими выкриками, вышел медведь. Не огромный, но солидный хозяин местных лесов. Он остановился, встал на задние лапы, любопытно втягивая воздух носом, явно пытаясь понять, что за невиданное, дымящее, воняющее солидолом и орущее существо вторглось в его владения.
Валентин в этот момент как раз совершил резкий "вираж", спотыкаясь о кочку. Его кепка с мешковиной съехала набок, открывая солидоловый лоб. Он увидел медведя. Но вместо паники или попытки отступить, Валентин… замер в боевой стойке. Он упер ногу в сапог с оранжевым носком, приподнял визжащую косу как копье (что было смертельно опасно) и рявкнул хрипло, с непоколебимой уверенностью пилота, заметившего вражеский истребитель:
– Воздушное пространство закрыто, супостат! Восьмой сектор! Немедленно снижайтесь и следуйте за мной на аэродром "Компост"! Повторяю: снижайтесь!
Медведь замер. Его маленькие глазки метнулись от дымящего чудища к оранжевым носкам, от солидоловой маски к мешковине на кепке. Что-то щелкнуло в его медвежьем сознании. Это было слишком. Слишком странно, слишком громко, слишком непредсказуемо. Он издал короткий, недоуменный "хы-ыфф", опустился на все четыре лапы, развернулся и… побежал. Не в сторону Валентина, а прочь, в гущу ивняка, ломая кусты в явной панике.
Валентин наблюдал за отступлением "супостата".
– Задание выполнено, База! Нарушитель покинул воздушное пространство! Продолжаю покос участка "Берёзка"! – доложил он в пространство и, чихнув мотором, снова двинулся зигзагами по лугу, оставляя за собой неровные валки сена и стойкий запах бензина, солидола и абсурда.
Вечером, вернувшись домой, он снял сапоги с оранжевыми носками (носки были мокрые от росы и в дырках) и сказал Марине, вытирая с лица остатки солидола тряпкой:
– Медведя спугнул. На покосе. Не пострадал.
– Слава богу, хоть сено цело, – вздохнула Марина, ставя перед ним миску щей. – И чего он испугался-то?
Валентин задумался, ковыряя ложкой в щах.
– Нарушитель… – пробормотал он невнятно. – Не по инструкции зашел. Восьмой сектор… Его же закрыли! – И, словно исчерпав тему, принялся за еду.
Слух о том, как Валентин в своем сенокосном камуфляже обратил в бегство медведя, разнесся по деревне быстро. Дядя Вова, услышав, долго чесал затылок.
– Солидол… – выдохнул он наконец. – Он ж запах медвежий перебивает! И носки… оранжевые… Это ж как сигнал опасности! Надо же… Авиационное горючее, оно везде пригодится… – И пошел искать рассол, чтобы запить эту новую порцию зареченской реальности.
Ольга Степановна лишь заметила, проходя мимо в платье из занавесок с аппликациями в виде ракет:
– Защитный цвет! Очень практично в лесу! И образ… цельный! Медведь – существо эстетичное, он это оценил!
А Леня, проходя мимо дома Валентина с пустым ведром, как всегда пел:
«...За туманом, за мечтами,
И за запахом тайги…»
И, кажется, в его голосе звучало едва уловимое понимание, что в этой деревне даже медведь – часть общего, диковатого, но своего, мира. Мира, где Валентин в оранжевых носках поверх сапог и с лицом, вымазанным солидолом, был не сумасшедшим, а просто… лейтенантом запаса, охраняющим воздушное пространство над сенокосом.