Валентин: Эволюция Ритуала.
Жизнь в Заречье текла, как мутный ручей после дождя – местами бурно, местами застаиваясь в лужах нелепости.
Субботняя погоня обрела новые, сюрреалистичные черты. Валентин, вдохновленный (возможно, галлюцинациями от паленой "беленькой"), решил, что топор – это не инструмент, а продолжение его руки. Точнее, крыло. Теперь он гонялся за Мариной не просто так, а изображая то ли ястреба, то ли усталый кукурузник. Он бежал, размахивая "крылом"-топором, издавая хриплые звуки, похожие то на гудение мотора, то на клекот хищной птицы. "У-у-у-ух! Курс на юго-запад, Маринка! На посадку!" – орал он, спотыкаясь о тыкву. Марина, наученная горьким опытом, начала оставлять на огороде "посадочные знаки" – старые ведра или связку лука. Валентин, завидев цель, "заходил на посадку", падал рядом и мгновенно засыпал. Однажды он "приземлился" прямо в корыто со стиркой. Марина вынула топор, накрыла мужа мокрой простыней ("Чтоб не перегрелся, двигатель!") и пошла вывешивать белье, среди которого красовались его промасленные комбинезоны с нарисованными белой краской "погонами летчика".
Сюрреализм субботних погонь прижился с удивительной естественностью. Для Марины это стало просто новой, слегка более хлопотной, фазой ритуала. Вместо того чтобы метаться хаотично, она теперь с утра, до ухода Валентина в сельпо, расставляла по огороду «навигационные маяки». Старое эмалированное ведро у компостной кучи. Перевернутый таз возле баньки. Связка выкопанного лука, торчащая из земли, как мишень, у самого забора. Иногда она добавляла элемент неожиданности – ставила на тыквенную грядку детскую лопатку с красной ручкой («Аэродром повышенной сложности, черт бы тебя побрал!» – ворчала она про себя).
Валентин, возвращаясь под градусом, уже не просто сжимал топор. Он держал его перед собой почти горизонтально, рукоятью к груди, лезвием наружу, как крыло. Его движения стали чуть более плавными, но от этого не менее опасными. Он действительно «заходил на посадку», уставив мутный взгляд на выбранный Мариной объект. Его «гудение» варьировалось: низкое «у-у-у-ух» при «крейсерской скорости» по прямой и резкий, срывающийся визг «и-и-и-ик!», когда он «маневрировал» между грядок или спотыкался.
– Курс на… на ведро у компоста! – бубнил он, кренясь набок. – Внимание, снижаюсь! Маринка, убери корову с полосы! Там же дети!..
Дети, разумеется, рядом не было. Марина, стоя в тени сарая и вытирая пот со лба, лишь качала головой: «Ирод летающий… Дети… У него своих-то не было…» Но «посадочные знаки» работали исправно. Валентин, достигнув ведра или таза, делал последний неуклюжий рывок, ронял топор (теперь уже почти всегда в сторону от грядок, что Марина считала большим прогрессом), падал плашмя и мгновенно засыпал. Храп его разносился по огороду громче любого авиамотора.
Инцидент с корытом стал местной легендой. Валентин, видимо, приняв белеющую простыню в корыте за «посадочный щит» или сигнальное полотнище, с характерным «и-и-и-ик!» плюхнулся прямо в мыльную воду. Марина, услышав дикий всплеск и хриплое «Посадка в условиях нулевой видимости! Успех!», выбежала и застыла на пороге. Валентин лежал в корыте, как огромный, нелепый младенец в мыльной пене, счастливо улыбаясь во сне. Топор торчал из грядки с морковью рядом.
«Ну вот, стирка пропала», – констатировала Марина без особой злости. Она вытащила мужа за шиворот, дала стечь воде, вынула топор из грядки (морковь, к счастью, не пострадала) и накрыла его мокрой, но уже выстиранной простыней. «Чтоб не перегрелся, двигатель», – бросила она в пространство, будто объясняя свои действия невидимому диспетчеру. Потом развесила белье. Среди застиранных рубах и кальсон особенно выделялись промасленные комбинезоны Валентина. На их плечах, аккуратно выведенные белой масляной краской (которую Марина нашла в сарае), красовались погоны. Не настоящие, конечно. Просто две широкие белые полосы. Но для Валентина, когда он однажды, трезвый, их увидел, это стало откровением. Он долго молчал, трогал краску, потом хрипло пробормотал: «Так точно… Лейтенант запаса…» И ушел в мастерскую, отвернувшись так, чтобы Марина не видела его глаз.
Соседи, разумеется, все видели из-за занавесок. Реакции были разные:
Дядя Вова: Однажды, будучи в редком состоянии относительной трезвости (между «бодуном» и «мухой»), наблюдал «посадку» на связку лука. Помолчал, крякнул. «Надо ж… – пробурчал он себе под нос. – Аэродинамика у него хромает. Тяжеловат в хвосте. Надо бы балансировку проверить…» И пошел наливать «для сугреву», забыв о проблеме до следующей субботы.
Ольга Степановна: Шла как-то на почту в своем невероятном облачении (на этот раз – юбка-пачка из тюля поверх ватных штанов и кофта, расшитая елочными бусами). Стала свидетельницей пролета «кукурузника» Валентина мимо нее. Он, «заходя на посадку» к тазу у баньки, едва не задел ее «крылом». Ольга Степановнане испугалась. Она величественно отступила на шаг, поправила бусы и изрекла: «Валентин Петрович! Воздушное пространство над почтой требует уважения! И скорости! Соблюдайте дистанцию!» Валентин, уже падая у таза, хрипло крикнул в ответ: «Вас понял! Дистанция… соблюдена!» Ольга Степановна кивнула с достоинством и продолжила путь.
Леня: Шел мимо с пустым ведром к колодцу, как всегда напевая «За туманом». Валентин как раз громко «заводил моторы» перед забегом. Леня не прервал песни. Лишь на секунду его голос чуть дрогнул на словах «*за мечтами и за запахом тайги…*», когда Валентин с ревом пронесся в метре от него, размахивая топором-крылом. Леня посмотрел ему вслед своими ясными голубыми глазами, словно видел не пьяного мужика с топором, а что-то иное, далекое. Потом покачал головой, тихо добавил: «…за запахом тайги…» – и пошел дальше, к колодцу, к своему туману, оставляя за спиной суету «аэродрома».
Ритуал усложнился, оброс деталями. Но суть осталась прежней. Через пятнадцать минут после «вылета» Валентин «садился» на выбранный Мариной объект и засыпал. Марина вынимала топор, накрывала мужа (летом – мешковиной от мух, в прохладу – чем-нибудь теплее), иногда ворча про «аварийную службу». Потом шла доить корову или полоть грядки. Жизнь в деревне у Кривого Оврага, со всем ее абсурдом и тихой стойкостью, продолжала течь. Валентин со своим «крылом» и белыми полосками на комбинезоне стал лишь еще одной, чуть более странной, но неотъемлемой частью этого мутного, бурлящего и вечно застаивающегося ручья. И как любая река принимает в свое русло и бурелом, и тину, так и Заречье принимало своего «летчика», давая ему место в своем нелепом, но удивительно прочном миропорядке.
P.S Подпишись на продолжение истории.