«Моя родная, моя бесконечно любимая Зоенька, – писала она, и каждая буква давалась с трудом, но была выведена четко. – Если ты читаешь эти строки... это значит, что я не смогла справиться. Не смогла победить ту болезнь, которая пришла ко мне...»
Евгения Брик смотрела в объектив камеры, ее смех был искренним, легким, наполненным жизнью. Она с радостью делилась творческими замыслами, строя планы на целое десятилетие вперед. Казалось, перед зрителем предстает человек, купающийся в счастье и уверенности в завтрашнем дне. Но за этим сияющим фасадом, доступным для всех, кто смотрел на нее с экрана, скрывалась глубокая, личная тайна. Тайна, о которой знал лишь один-единственный, самый близкий ей человек.
Яркая звезда российского кино, запомнившаяся зрителям по ролям в таких фильмах, как "Стиляги" и "Оттепель", Евгения Брик ушла из жизни в феврале 2022 года. Ее уход был тихим, почти незаметным для широкой публики. Не было прощальных постов в соцсетях, не было официальных заявлений, не было прощания ни с миллионами поклонников, ни со всей страной, которая знала и любила ее талант. Почему она выбрала именно такой путь – путь молчания? И зачем до самого последнего дня она продолжала притворяться счастливой, сохраняя на лице ту самую безупречную улыбку?
Возможно, ответ кроется в далеком детстве, в словах, которые маленькая Женя слышала от матери. Мать, поправляя пышный бант на платье дочери перед важным выходом в Доме моделей, мягко, но настойчиво наставляла:
«Оставайся собой, Женечка. Даже когда это очень непросто. Даже когда кажется, что весь мир против тебя».
Это платье было особенным – его сшили специально для ее выхода на подиум.
Детство между мирами: фортепиано и подиум
Жизнь Евгении Брик с самого раннего детства была похожа на постоянное балансирование между двумя совершенно разными мирами. С одной стороны – ослепительный, яркий мир высокой моды: роскошные наряды, блестящие показы, вспышки фотокамер, аплодисменты.
С другой стороны – строгий и требовательный мир музыки: гаммы и этюды, нотная грамота и долгие часы за пианино в стенах музыкальной школы имени Ростроповича, куда ее аккуратно вели после обычных школьных уроков.
Евгения появилась на свет в Москве в сентябре 1981 года. Ее настоящая фамилия – Хиривская. Фамилия Брик, которая позже стала ее творческим псевдонимом и символом на экране, досталась ей от прабабушки, Софьи Брик. Это было не простое заимствование имени – это был осознанный выбор, связь с корнями, с историей семьи.
Отец Жени, Владимир Хиривский, был серьезным ученым, кандидатом физико-математических наук. Его мир был миром формул, расчетов и логики. Мать же, напротив, всей душой тянулась к искусству. В юности она мечтала о сцене, о театре, видела себя актрисой или театроведом. Однако жизнь распорядилась иначе: она стала домохозяйкой, посвятив всю себя заботе о доме, муже и детях. Когда Жене исполнилось одиннадцать, в семье появилась младшая сестренка Лера, и забот у матери прибавилось.
Несмотря на такую разницу в характерах и устремлениях родителей, Евгения всегда вспоминала свое детство как невероятно счастливое время. Этот покой и радость она связывала именно с атмосферой любви и принятия, которую создали для нее отец и мать.
«Меня растили не по принципу «будь как все», старайся не выделяться, – вспоминала позже актриса. – Мои родители всегда говорили: «Будь такой, какой ты хочешь быть. Ищи себя, не бойся быть непохожей».
Прабабушка Софья и уроки красоты
В их доме хранились старые фотографии. Одна из них, пожелтевшая от времени, особенно притягивала внимание маленькой Жени. На ней была запечатлена изящная женщина с гордой осанкой и загадочным взглядом.
«Смотри, Женечка, это твоя прабабушка, Софья Брик, – тихо, словно открывая какую-то великую семейную тайну, говорила бабушка. – Она была удивительной женщиной. Всегда носила длинные, струящиеся платья, умела держаться с невероятным достоинством. И знаешь что? Она никогда, ни на минуту, не боялась быть не такой, как все. Она не боялась выделяться».
Отец, Владимир Хиривский, наблюдая за тем, как мать и бабушка погружают девочку в мир красоты и нарядов, часто хмурил брови.
«Зачем ты превращаешь ее в какую-то куклу? – ворчал он, видя, как тщательно подбирают они аксессуары к очередному платью для показа. – Пусть лучше математикой серьезно займется, в науку пойдет. Это полезно и перспективно!»
Но мать, та самая, чьи собственные мечты о сцене не сбылись, лишь тепло улыбалась в ответ, глядя на дочь:
«Не волнуйся, Володя. Просто погоди. Наша Женечка еще всех нас затмит. В ней столько света!»
"Технарь" с душой художника
Как ни парадоксально, но именно отец, этот самый «технарь», во многом и заложил в дочери ту самую тягу к прекрасному, которая позже определит ее судьбу. Владимир Хиривский, несмотря на свою научную карьеру, обладал тонким вкусом и глубоким пониманием искусства. Он не просто разрешал – он водил маленькую Женю в музеи и на художественные выставки. Они подолгу стояли перед полотнами великих мастеров в Третьяковке или Пушкинском музее, и отец терпеливо разбирал с дочкой сюжеты картин, объяснял игру света и тени, рассказывал о жизни художников.
Он водил ее в Большой театр на оперы и балеты, в МХАТ на драматические постановки. Он открывал перед ней двери в мир высокого искусства, воспитывая чувство прекрасного.
Хотя Владимир все еще лелеял надежду, что дочь пойдет по его стопам – выберет серьезную и основательную профессию программиста или инженера, – именно он, сам того не желая, посеял в ее душе те семена, из которых выросла страсть к творчеству, к самовыражению. Женя училась в престижной школе с углубленным изучением английского языка. Однако тяга к сцене была сильнее.
Вскоре она добилась перевода в специализированную школу No 232 при знаменитом Щепкинском театральном училище. Здесь упор делался именно на театральные дисциплины, на подготовку будущих актеров. Параллельно она продолжала серьезно заниматься музыкой, осваивая фортепиано в музыкальной школе имени Ростроповича.
"Ты будто сошла со старинного портрета"
Даже среди талантливых и неординарных сверстников в школе при Щепкинском Женя Хиривская выделялась. Пока ее подруги щеголяли в модных джинсах и ярких кофточках, она могла прийти на уроки в платье с изящным кружевным воротничком, который аккуратно пришила сама накануне вечером. Ее стиль был необычным, немного старомодным, но удивительно гармоничным.
«Жень, ну ты прямо как сошла со старинного портрета! – смеялись одноклассницы, но в их смехе не было злобы, скорее удивление и легкая зависть. – Как будто из прошлого века к нам явилась!»
Женя лишь улыбалась в ответ, ее глаза лукаво блестели:
«А вы, девочки, ну прямо как с рекламного щита на проспекте! Такие все современные и одинаковые!»
Ее связь с миром моды началась очень рано. С пяти лет и до тринадцати юная Евгения Хиривская выходила на сцену Общесоюзного дома моделей в качестве манекенщицы. Она участвовала в показах новых коллекций, позировала для фотосессий в глянцевых журналах, и даже получала за свою работу настоящую, «взрослую» зарплату.
Казалось бы, весь этот мир блеска и внимания должен был убедить ее в собственной неотразимости. Но парадоксальным образом Женя не считала себя красавицей. Отчасти потому, что отец, стараясь уберечь дочь от звездной болезни и поверхностности, всегда говорил ей с подкупающей прямотой:
«Ты самая обычная девочка, Женя. Внешность – вещь преходящая. Главное – твой ум, твои знания. Развивай интеллект, вот что действительно важно».
"Пап, это ты водил меня на «Онегина»"
Отец не оставлял своих попыток направить дочь на «верный», с его точки зрения, путь.
«Послушай, Женя, подумай еще раз о приборостроении! – уговаривал он ее, когда приближалось время выбирать вуз. – Это же серьезная отрасль, там всегда нужны умные головы, там есть настоящий толк, перспективы!»
Но к тому времени дочь уже твердо знала, чего хочет от жизни. Она смотрела отцу прямо в глаза и отвечала с непоколебимой уверенностью:
«Папа, дорогой, это ведь ты сам водил меня на «Онегина» в Большой театр. Это ты часами стоял со мной в музеях. Это ты открыл мне этот мир. Так что теперь, как говорится, сам и расхлебывай! Мой путь – это сцена».
Ее первая встреча с кинематографом произошла еще в детстве, в 9 лет. Женя снялась в небольшой роли в фильме «Русский отдел» (оригинальное название "The Russia House"), где главные роли исполняли мировые звезды Шон Коннери и Мишель Пфайффер. Это был ценный опыт, первое прикосновение к волшебству съемочной площадки.
После окончания школы она подала документы в ГИТИС, один из самых престижных театральных вузов страны. Талантливая абитуриентка попала на курс к народному артисту СССР Александру Збруеву. Училась она с огромным старанием и рвением, схватывая все на лету. Уже в студенческие годы она начала получать предложения сниматься в кино, хотя обычно педагоги не очень приветствуют ранние съемки, считая, что они мешают полноценной учебе. Но талант Жени был очевиден.
Рождение Евгении Брик
Успех пришел быстро. Уже через год после поступления в ГИТИС юная актриса держала в руках свою первую значимую награду – премию за роль в спектакле «Подмосковная элегия». Казалось, путь открыт. Но кинобизнес – мир особый. Один из продюсеров, рассматривая ее кандидатуру на роль, откровенно заявил: «Хиривская? Фамилия какая-то сложная, не запоминающаяся, не для афиш! Не пойдет».
Этот холодный вердикт мог сломить, но Женя восприняла его как вызов. И тогда она вспомнила ту самую фотографию, ту самую прабабушку Софью. Так родилась Евгения Брик. Казалось, сама судьба подсказала ей взять это звучное, запоминающееся имя, несущее в себе отголоски семейной истории и женской силы. Фамилия прабабушки стала ее творческим щитом и знаменем.
«Мама, ты только представь! Я снимаюсь в кино!» – взволнованно, едва сдерживая восторг, сообщала по телефону 20-летняя Женя после самого первого в ее взрослой жизни съемочного дня на картине «Северное сияние».
Ее роль была крошечной, почти эпизодической – нужно было просто молча поправить волосы за стойкой бара. Никаких сложных диалогов, никаких глубоких переживаний. Но для нее, начинающей актрисы, этот момент значил невероятно много, гораздо больше, чем любая, даже самая престижная, награда в будущем. Это было подтверждение: она на правильном пути.
«И сколько же тебе заплатили за эту твою... игру?» – сухо, без особого энтузиазма, поинтересовался отец на другом конце провода.
Евгения на мгновение замялась, ее пальцы сжали три хрустящие сторублевые купюры, лежавшие в кармане.
«Тысячу рублей, пап», – солгала она, чувствуя, как по щекам разливается краска стыда.
Ей было неловко обманывать, но признаться в мизерном гонораре было еще страшнее. Это было бы равносильно согласию с отцом, что ее выбор профессии актера – это что-то несерьезное, не стоящее внимания, почти баловство.
Этот незначительный эпизод стал важной вехой.
Именно тогда, в самом начале пути, у Евгении Брик впервые проявилось умение прятать свои сомнения, тревоги и разочарования за открытой, обезоруживающей улыбкой. И тогда же начала формироваться привычка скрывать боль, не показывать свою уязвимость. Эта привычка, этот внутренний стержень, позже не раз сослужит ей службу в самые трудные моменты жизни.
Первые испытания и судьбоносная встреча
Ее талант не остался незамеченным, но путь к признанию редко бывает гладким. Режиссер Александр Велединский, известный своей требовательностью, скептически оглядел 19-летнюю Евгению на пробах для своего сериала «Закон».
«Знаете, для этой роли вы слишком молоды, – произнес он, но в его взгляде мелькнула тень сомнения. – Слишком юны. Не уверен...» Он уже поворачивался к двери, когда добавил словно бы между прочим: «Посоветуюсь с Тодоровским. Его мнение для меня важно».
Имя Валерия Тодоровского, уже известного и уважаемого режиссера, прозвучало как гром среди ясного неба. На следующий день раздался звонок. Это был сам Тодоровский. Он пригласил молодую актрису на... кофе. Встреча была неформальной, но напряжение витало в воздухе.
«Евгения, вы играли на пробах действительно прекрасно, – начал Валерий, его голос был спокоен. – Виден талант, есть искра... Но...» Он развел руками, словно извиняясь. «Вашей героине по сценарию тридцать лет. А вам, простите, и семнадцати не дашь. Выглядите совсем юной».
Евгения почувствовала, как холодеют пальцы, а в горле встает комок. Она изо всех сил старалась сдержать дрожь в голосе. «Я... я не справилась?» – едва слышно прошептала она, глядя куда-то в стол.
Тодоровский неожиданно улыбнулся. Улыбка его была теплой и ободряющей.
«Напротив, – сказал он твердо. – Вы справились блестяще, просто роль не вашего возраста. Не сомневайтесь. Вы станете знаменитой. Просто пока не в этом сериале».
Он говорил эти слова с такой уверенностью, с такой непоколебимой убежденностью, будто не просто подбадривал начинающую актрису, а заключал с ней некий важный договор о будущем.
Судьба распорядилась так, что их следующая встреча произошла совсем скоро, всего через месяц, на премьере одного из московских фильмов. Тодоровский, элегантный в идеально сидящем смокинге, заметил Евгению у барной стойки. Он подошел, в его глазах светилась легкая ирония.
«Вы все еще на меня обижаетесь? За ту историю с «Законом»?» – спросил он.
Евгения подняла на него глаза. Взгляд ее был спокоен, лишь легкая улыбка тронула губы. Она прикрыла ее краем бокала с шампанским.
«Нет, Валерий Петрович, не обижаюсь, – ответила она четко. – Но вы, кажется, все еще женаты?»
Это было дерзко, неожиданно, но сказано с таким достоинством, что вызвало у Тодоровского лишь искренний смех.
Ночные звонки и неотвратимое чувство: "как вспышка"
После той встречи начались ночные звонки. Сначала редкие, потом все чаще. Они разговаривали часами. Тодоровский говорил о кинематографе, о режиссуре, о своих замыслах, цитировал любимое «Зеркало» Тарковского. Евгения поражала его своим острым умом, неожиданными суждениями, тонким сарказмом. Он смеялся над ее язвительными, но точными замечаниями. Между ними возникло странное, магнетическое притяжение, несмотря на разницу в возрасте (Валерий был старше Евгении на 18 лет) и его семейное положение.
Как-то раз, глубокой ночью, Тодоровский признался, его голос звучал приглушенно:
«Знаете, я пересмотрел все ваши пробные съемки, все эпизоды, что удалось найти. Вы... вы в объективе камеры – как яркая вспышка. Ослепительная. Невыносимо ярко. От вас невозможно отвести взгляд».
Дмитрий Марьянов, ее парень в то время, не мог не заметить участившихся разговоров с режиссером.
«Опять этот Тодоровский? – ворчал он, видя, как Евгения оживляется при очередном звонке. – Да он тебе в отцы годится, Жень! Очнись!»
Евгения отмахивалась, стараясь сохранить легкий тон:
«Не придумывай, Дима. Он просто видит меня в одном из своих новых проектов. Речь о работе, не более того».
Но в душе она уже понимала, что все гораздо сложнее. Уже через полгода она приняла тяжелое решение. Разговор с Дмитрием был коротким и резким, без долгих объяснений: «Все кончено между нами. Пожалуйста, не звони мне больше. Просто... все кончено».
Любовь вопреки: "Тебя сделают крайней"
Когда слухи о романе Тодоровского и молодой актрисы поползли по московским творческим кругам, реакция была предсказуемой. «Валера, ты в своем уме? У тебя же семья, дети!» – шептались коллеги за его спиной. Общество, особенно в то время, было строго в своих оценках.
На Евгению Брик тут же повесили клеймо «разлучницы», «карьеристки», «девчонки, вскружившей голову маститому режиссеру». В кулуарах злорадно предрекали скорый и неминуемый крах этих отношений – слишком уж велика была разница и в возрасте, и в статусе.
И Валерий, и Евгения выбрали молчание. Они не оправдывались, не комментировали слухи, пытаясь оградить свои чувства от постороннего любопытства и осуждения. Лишь мать Евгении нашла в себе мудрость и понимание. Она взяла дочь за руки и сказала тихо, с грустью в глазах:
«Доченька, любовь... она не спрашивает разрешения, когда приходит. Она просто приходит. Я понимаю тебя. Но будь готова к тому, что всю вину, всю тяжесть осуждения свалят на тебя".
Позже, уже будучи женой Тодоровского, Евгения откровенно расскажет об удивительном стечении обстоятельств:
«Знаешь, у нас с Валерой был шанс встретиться гораздо раньше. Когда я только поступила на первый курс ГИТИСа. В институт тогда пришла кастинг-директор, которая искала актрис для нового фильма Валерия – «Страна глухих». Она снимала всех нас на видео. Меня тоже записала, а потом сказала: «Ты очень интересная, но пока слишком юная. Это просто для нашего архива, на будущее». Я тогда немного расстроилась, конечно. Но теперь понимаю – это была судьба. Если бы мы познакомились тогда, все сложилось бы иначе. И, скорее всего, мы не были бы сейчас вместе. Не пришло еще наше время. А когда пришло – уже ничто не могло нас разлучить».
"Пусть докажет, что достойна"
Когда Валерий Тодоровский, подчиняясь голосу сердца, начал непростой бракоразводный процесс, интернет-пространство буквально взорвалось волной ханжеской ярости и сплетен. «Выскочка!», «Продюсерская любовница!», «Карьеристка!» – кричали заголовки падких на сенсации сайтов, комментарии пестрели злобой и несправедливыми обвинениями в адрес Евгении.
Казалось, весь этот шквал ненависти должен был сломить молодую женщину. Но Евгения Брик обладала стальным характером, стиснув зубы, набравшись мужества, она набирала номер Валерия, и в трубке звучал ее голос, полный вызова и горькой иронии:
«Ну что, мэтр, признанный мастер, когда же ты наконец-то дашь мне настоящую, большую роль? А то народ, знаешь ли, требует доказательств моих «неоспоримых талантов», за которые ты, видимо, и променял прежнюю жизнь!»
Первой возможностью, которую Валерий предоставил Евгении в своем новом проекте, стала небольшая, эпизодическая роль в фильме «Тиски». Это был осторожный шаг, проверка не только ее таланта, но и их отношений на прочность под прицелом общественного мнения.
«Почему не главную роль?» – дотошно допытывались журналисты на пресс-показе, надеясь выудить скандальную подробность. Тодоровский, сохраняя ледяное спокойствие, парировал:
«Потому что в моем кино главные роли нужно заслужить. Пусть докажет, что достойна. Талантом, а не статусом».
И Евгения приняла этот вызов. Она доказывала. Каждой своей следующей ролью. Каждым кадром. Каждой прожитой на экране эмоцией. Она работала с удвоенной энергией, стремясь показать миру, что ее место в кинематографе – это результат труда и дарования, а не чьей-то благосклонности.
Их брак был оформлен тихо, почти тайно, словно они совершали не радостное событие, а некое постыдное преступление. Не было пышного торжества под вспышками фотокамер, не было белоснежной фаты, не было толпы гостей. Только обязательные свидетели из сотрудников ЗАГСа и старинный, с глубокой историей, перстень, переданный Валерием Евгении, – фамильная реликвия, заменившая традиционное свадебное кольцо. Этот перстень стал немым свидетелем их любви и верности, символом связи, скрепленной вопреки всем невзгодам.
"Стиляги": звездный час и признание
Истинным триумфом, громким заявлением о себе как о самостоятельной, мощной актрисе, стала для Евгении Брик культовая картина Валерия Тодоровского «Стиляги» (2008). Ее роль – циничной, обаятельной, невероятно стильной Кати – стала откровением не только для зрителей, но и для самых строгих критиков.
Брик не просто сыграла – она прожила эту роль, вдохнув в персонаж такую харизму и глубину, что затмила даже самые смелые ожидания. Она была безупречна: от язвительных реплик до пластики движений, от взгляда, полного одновременно превосходства и тоски, до мельчайших деталей костюма.
В интервью того времени Евгения с особым теплом вспоминала работу над образом своей героини, уделяя большое внимание именно костюмам:
«Чтобы почувствовать эпоху, почувствовать себя этой женщиной, нужно было полностью погрузиться в ее мир. И костюмы играли огромную роль. Это была не просто одежда. Это был настоящий исторический реквизит. Помню, под потрясающее платье Марго надевался специальный, конусообразный лифчик того времени, настоящие чулки с подвязками, панталоны... Все до мельчайших деталей! В кадре этого, конечно, не видно, но для меня, как для актрисы, это было невероятно важно. Каждое утро, одевая все это, я буквально входила в образ, в эпоху. Это настраивало на нужный лад, давало ощущение подлинности».
Блестящая работа не осталась незамеченной. За роль Кати Евгения Брик получила сразу две престижные награды: кинопремию «Ника» в номинации «Лучшая женская роль второго плана» и приз телеканала MTV Russia как «Лучшая кинозлодейка года». Это было безоговорочное признание ее таланта широкой публикой и профессиональным сообществом.
Даже самые закоренелые скептики, недоверчиво ворчавшие о «протеже режиссера», вынуждены были склонить головы. Стало очевидно: Евгения Брик – не просто жена известного режиссера. Она – его творческая ипостась, его муза, его отражение на экране.
На неизбежные вопросы журналистов о том, почему она часто играет именно второстепенные роли в фильмах мужа, а не главные, Евгения отвечала без тени обиды, но с характерным для нее вызовом и уверенностью:
«А вы вообще внимательно смотрели мои «второстепенные» роли? Посмотрите еще раз. Внимательнее. Я уверена, что многие из них запоминаются зрителям ярче, чем иные главные герои. Размер роли – не главное. Главное – ее глубина, ее энергия, ее жизнь на экране».
Материнство и американская сказка
В 2009 году в семье Тодоровских случилось долгожданное счастье – родилась дочь Зоя. Евгения, всей душой отдавшись материнству, сознательно взяла паузу в своей стремительно развивавшейся карьере. Она почти не снималась около двух с половиной лет, посвящая все время маленькой дочке. Для здоровья Зои врачи рекомендовали более мягкий климат, чем московский. Так семья, хотя и не сразу полностью, стала перебираться в Соединенные Штаты.
Калифорнийское солнце, океанский бриз – казалось, началась новая, безмятежная глава их жизни, настоящая американская сказка.
Как позже вспоминала сама Евгения, после родов она значительно поправилась. Но когда после долгого перерыва ей поступило предложение сняться в украинском военном фильме «Доставить любой ценой» (2011), она с присущей ей целеустремленностью мгновенно привела себя в форму. Работа на съемочной площадке стала для нее глотком воздуха, возвращением к любимому делу.
Однако очень скоро идиллия начала давать трещины. Работа Валерия Тодоровского по-прежнему была сосредоточена в России. Проекты, съемки, продюсирование – все это требовало его постоянного присутствия в Москве.
Евгения же разрывалась между материнскими обязанностями в США и желанием не терять связь с профессией, с русской культурой, которая была ее кровью и плотью. Американская сказка постепенно превращалась в изматывающую жизнь «между двумя чемоданами», между двумя континентами, между двумя мирами.
"Мам, ты опять уезжаешь?"
Одной из самых мучительных картин в ее жизни стали проводы в аэропорту. Маленькая Зоя, уже успевшая полюбить калифорнийские просторы, песок под босыми ногами, смешанный англо-русский язык своей среды, вцеплялась пальчиками в полу маминого пальто. Ее голосок дрожал, в огромных глазах стояли слезы: «Мам, ну ты опять уезжаешь? Опять?»
Евгения прижимала дочь крепко-крепко, стараясь вобрать в себя весь ее страх и обиду, целовала ее в макушку, пахнущую детским шампунем и солнцем.
«Всего четырнадцать денёчков, моя радость! – шептала она, стараясь, чтобы голос звучал бодро и уверенно. – Помнишь, как в твоей любимой сказке про зайчика? Он тоже ждал, и мама вернулась! Я вернусь очень-очень скоро!»
Но сердце разрывалось от боли разлуки. Зоя с пеленок впитывала дух свободной Калифорнии. Ее речь была удивительной смесью английских «thank you», «please», «mommy» и русских «пожалуйста», «спасибо», «мама». Иногда она капризничала: «Мама, хочу пони! Как у Сары в садике!». Евгения, с тревогой наблюдая, как родной язык дочери уступает место английскому, вздыхала: «Зоенька, тебе нужно говорить по-русски! Как же ты потом поймешь наши сказки? Как прочтешь Пушкина и Толстого?»
По субботам они старательно посещали местную русскую школу. Зоя старательно выводила буквы в прописях, раскрашивала деревянных матрешек в цветастые сарафаны, но часто останавливалась и смотрела на их нарисованные лица с недоумением: «Мама, а почему у них такие... грустные глаза? Они что, плачут?"
Переплавляя боль в иронию
Евгения Брик обладала удивительным, редким даром – переплавлять самую острую боль, самую глубокую тревогу в самоиронию, в острый афоризм, в легкую, почти неуловимую улыбку. Этот дар стал ее щитом, ее защитным механизмом. Даже когда в кабинете американских врачей прозвучал страшный, беспощадный приговор: «Рак. Четвертая стадия. Терминальная», – она не сломалась.
Первое, что она сделала, обернувшись к мужу, который стоял рядом, бледный как полотно, это попыталась найти в себе силы для шутки. Горькой, страшной, но все же шутки: «Ну вот, Валера, видишь? Теперь-то уж я точно похудею».
Был 2021 год. Впереди – меньше двенадцати месяцев. Прогнозы врачей не оставляли сомнений. Но Евгения Брик, актриса до кончиков пальцев, женщина с несгибаемой волей, приняла твердое решение: мир, публика, зрители – никто не увидит ее сломленной. Никто не увидит ее страха. Она будет улыбаться. Она будет творить. Она будет жить так, как привыкла – ярко, достойно, оставаясь собой до самого конца.
Лечение по вторникам
«Миссис Брик, ситуация крайне серьезная, – настаивал онколог, глядя на результаты анализов. – Мы должны начать агрессивное лечение. Сейчас же. Каждый день на счету».
За большим окном кабинета, залитым калифорнийским солнцем, маленькая Зоя с подругой весело гоняли на самокатах по дорожке, их смех долетал сквозь стекло. Евгения смотрела на дочь, на ее беззаботное счастье. Потом ее взгляд вернулся к врачу. «Сколько всего курсов потребуется?» – спросила она спокойно, будто речь шла о расписании встреч.
«Двенадцать курсов химиотерапии. Затем, если будет положительная динамика, операция», – ответил доктор.
Евгения кивнула. Ее лицо было сосредоточенным, как будто она обдумывала рабочий график.
«Хорошо, – сказала она решительно. – Но есть условие. Я смогу проходить лечение только по вторникам. В остальные дни недели я занята. У меня съемки».
Она не сказала мужу, что ради этого «графика» отказалась от двух заманчивых предложений на съемки в серьезных проектах. Вместо этого она подошла к Валерию с другим предложением, в котором была и ее творческая энергия, и ее материнская боль, и ее неистребимая жажда жизни:
«Валера, давай снимем что-то вместе? Кино про актрис, которые пытаются совместить несовместимое – сцену, камеру, любовь зрителей и... материнство? Про их борьбу, их сомнения, их бесконечную усталость и их безумную, жертвенную любовь?»
Тодоровский, видя огонь в ее глазах, согласился. Он не мог отказать ей ни в чем, особенно сейчас. Он и представить себе не мог, что этот проект станет ее последней, пронзительной работой перед камерой. Ее последним монологом. Ее завещанием всем женщинам, разрывающимся между призванием и материнством.
Последний образ и "смелые перемены"
Евгения Брик всегда относилась к своей внешности как к части профессии, как к инструменту. И когда болезнь начала брать свое, когда после первых сеансов химиотерапии она заметила на подушке первые, неумолимые клочья своих густых волос, она не стала ждать, пока это станет заметно всем. Не стала плакать в подушку. Она собралась с духом и отправилась в парикмахерскую. Мастер с сочувствием смотрел на нее в зеркало. «Что будем делать?» – спросил он осторожно.
Евгения встретила его взгляд в отражении. В ее глазах не было страха, только решимость.
«Я хочу короткую стрижку, – сказала она твердо, четко выговаривая слова. – Очень короткую. Элегантную. Как у Одри Хепберн в «Римских каникулах».
На следующее утро в ее блоге, который она вела для поклонников, появилась новая фотография. На ней Евгения Брик – с радикально короткой, но невероятно стильной стрижкой, подчеркивающей изящество шеи и красоту больших, лучистых глаз. Она смотрела прямо в объектив, с привычной, обаятельной улыбкой. Подпись гласила:
«Решилась на смелые перемены! Иногда нужно просто отрезать все лишнее, чтобы почувствовать себя по-новому свободной и легкой. Как вам мой новый образ?»
Отклики посыпались мгновенно. «Боже, как тебе идет!», «Шикарно! Ты просто королева!», «Идеально! Освежилась на миллион!», «Смело и невероятно стильно!» – восторгались подписчики. Лишь одна старая подруга Наташа, знавшая Женю как никто другой, осторожно написала ей в личные сообщения: «Жень... Ты что...? Это оно?» Ответ пришел быстро, лаконично и без лишних эмоций: «Точно. Но ни слова. Никому».
Так Евгения Брик в одиночку несла свою тяжелейшую ношу, продолжая дарить миру свет своей улыбки.
Последний праздник
Свое сорокалетие в сентябре 2021 года Евгения встречала в Италии. На опубликованных фотографиях она сияла. Элегантное черное платье, подчеркивающее ее теперь уже хрупкую, но все еще изящную фигуру. Бокал просекко в руке. И та самая, знакомая всем, беззаботная, широкая улыбка, полная жизни. Ни тени усталости, ни намека на страдание. «40 – это новые 20! – весело гласила подпись. – Готова к новым приключениям и свершениям! Спасибо всем за любовь!»
Никто из восхищенных друзей и поклонников не мог и предположить, какими невероятными усилиями давался ей этот праздник. Никто не видел следов изнурительного лечения и страданий, тщательно скрытых под слоем профессионального макияжа. Никто не знал, что каждый ее шаг, каждый вздох требовал нечеловеческого напряжения сил.
Валерий Тодоровский, видя, как она борется с болью и слабостью, умолял:
«Женя, давай перенесем праздник? Соберемся позже, в более узком кругу? Тебе сейчас нужно беречь силы...» Но она резко, почти сердито, прервала его: «Нет! Ни за что! Я еще живая, Валера! Я хочу праздник! Я хочу видеть друзей! Я хочу смеяться! Я хочу жить!»
И она прожила этот вечер на пределе, как последний акт своей великой пьесы, подарив всем присутствующим иллюзию безмятежного счастья.
"Прожить всё сначала я бы не согласилась"
Когда гости разъехались, огни погасли, и наступила тишина, Евгения осталась одна. Она взяла красивый блокнот – тот самый, в котором делала пометки к ролям, записывала мысли. Но теперь она открыла чистую страницу, чтобы написать письмо. Письмо в будущее. Письмо своей дочери, Зое. Письмо, которое та, возможно, прочтет, когда станет достаточно взрослой, чтобы понять.
«Моя родная, моя бесконечно любимая Зоенька. Если ты читаешь эти строки... это значит, что я не смогла справиться. Не смогла победить ту болезнь, которая пришла ко мне. Значит, я уже не с тобой физически. Но я хочу, чтобы ты знала, чувствовала всем своим существом: моя любовь к тебе – вечна. Она никуда не денется. Она будет с тобой всегда, как невидимая, но самая крепкая защита, как самый теплый свет в твоей душе. Не плачь по мне горько, моя радость. Помни меня сильной. Помни меня смеющейся. Помни, как я любила жизнь во всех ее проявлениях – и яркие краски успеха, и тихие семейные вечера, и даже ее сложные, горькие уроки. Я прожила свою жизнь не всегда легко, но всегда – искренне, страстно, по-настоящему. Я любила, творила, боролась, ошибалась, поднималась, снова шла вперед. Но прожить все сначала я бы не согласилась. Будь счастлива, моя девочка. Люби жизнь так же сильно, как любила ее я. Оставайся собой. Всегда. Твоя мама».
Их последний разговор состоялся в декабре 2021 года. По видеосвязи. Зоя, уже готовясь ко сну, в уютной пижамке с веселыми единорогами, смотрела на маму с экрана планшета. Ее лицо было немного грустным.
«Мама, – спросила она тихо, но очень надеясь, – а когда ты прилетишь? Совсем скоро?»
Евгения, глядя на дочь, на ее большие, доверчивые глаза, собрала всю свою волю в кулак. Она улыбнулась самой теплой, самой обнадеживающей улыбкой, какую только могла изобразить. Голос ее звучал ровно и ласково:
«Очень скоро, моя родная. Очень-очень скоро. Я уже скучаю по тебе безумно. Обещаю».
Это была ее последняя ложь. Ложь во спасение. Ложь из бесконечной, всепобеждающей материнской любви. Она хотела, чтобы последним, что услышит ее ребенок перед долгой разлукой, были слова надежды и обещание скорой встречи. Чтобы не было страха. Чтобы оставалась только любовь.
Через несколько дней после этого разговора врачи вынесли окончательный, бесповоротный вердикт: «Летать категорически нельзя. Состояние критическое. Времени осталось... очень мало».
Евгения Брик ушла из жизни на рассвете. В то самое время, когда ночь мягко отступает, уступая место новому дню, когда мир затихает в предвкушении утра. Ее дочь, Зоя, в это время еще спала крепким, безмятежным детским сном, видя сладкие сны, где мама, наверное, уже держала ее за руку и обещала больше не уезжать.
Валерий Тодоровский получил ее последнее сообщение. Короткое. Всего два слова: «Я устала». Больше ничего не нужно было добавлять. Он все понял. На панихиде он стоял недвижимо, словно высеченный из камня. Его лицо было маской нечеловеческой скорби и попытки сохранить контроль. Он сжимал кулаки так сильно, что костяшки пальцев побелели. На его руке, на том самом пальце, был надет старинный перстень – тот самый, что когда-то заменил им свадебные кольца. Он не снимал его. Он не мог. Это была последняя, осязаемая связь с Женей, с их любовью, с их общей жизнью.
На вопрос: " Что она хотела сказать последней ролью? О чем был фильм?" Тодоровский отвечал:
«Всё важное... всё самое главное... она уже сказала. Своими ролями. Своей жизнью. Своей улыбкой. Своей борьбой. Просто... никто не слушал по-настоящему. Никто не услышал вовремя».
Он снова замолчал, отвернувшись. Больше не было слов. Была только тишина, в которой навсегда замер смех Евгении Брик.