Путь к счастью Ивана Ивановича, да и не его одного, лежал через его желудок, истерзанный гастритом.
Все дни напролет Иван Иванович Степанов руководил в своем маленьком тесном для такого большого мужчины кабинете, нарядившись в строгий костюм от и сорочку, каждый день непременно свежую, чистую, накрахмаленную. Кем? Ну само собой в химчистке. Иван Иванович жил один. И вот он каждый божий день руководил, потел в шерстяном пиджаке, то и дело поправлял ремень, перерезающий живот, дергал узел галстука, ругался, стучал кулаком по столу, краснел, хватался за подбородок, нервно теребил несуществующую бороду, подписывал какие–то бумаги, звонил, бубнил в трубку, слушал, опять бубнил, потом, сглатывая, стоял на ковре перед начальством, и, как итог, конечно, страдал болями в области живота.
Дабы хоть как–то прийти в форму, Степанов каждые полгода укладывался в больницу "на профилактику", пил какие-то лекарства, потом глотал трубку, чтобы ухмыляющиеся и травящие смешные байки эскулапы полюбовались его слизистой, потом опять пил лекарства, морщился, кряхтел. Лежа в лечебнице, Иван Иванович питался исключительно диетически, а по вечерам за стаканом чая рассуждал с друзьями, пришедшими его навестить, «про жизнь», про устройство вселенной, подмигивал хорошеньким медсестрам, а те краснели и отворачивались, смущенно отталкивая протянутые им шоколадки.
— Да возьмите! Что же вы, сладкое не любите? — обижался Степанов. — Я же без всяких «этих», просто люблю угощать женщин.
Медсестры, осмелев, шоколад все же брали, и тоже потом пили чай в сестринской, рассуждали о любви и Степанове, жалели его, бедного, одинокого мужика, желая ему всего самого хорошего.
Помимо этих скромных развлечений Иван Иванович ещё вдрызг ругался с врачом, Ниной Тимофеевной, которая вечно невовремя высовывалась на балкончик и заставала там Степанова с сигаретой.
— Вы опять?! Вам сказано, что у нас не курят, а вы за своё? Учтите, Степанов, я завтра же поставлю вопрос о вашей выписке и больше вы сюда не вернетесь! — сжав кулаки и сурово выпятив нижнюю челюсть, выговаривала ему Нина, глядя на пациента снизу вверх своими большими, серо–зелеными глазами.
— Ой, ладно вам, Нина Тимофеевна! Вы сами вон, я видел, смолили! А мне нельзя? Я бы с удовольствием вышел на улицу, раз на балконе вы запрещаете, но дождь! Вы видите, какой дождь?! Прикажете мокнуть? — как будто специально огрызался Иван Иванович, делал ещё пару глубоких затяжек и, бросив папиросу в стоящую тут как будто случайно консервную банку, уже полную окурков, уходил, гордо запахивая слишком большой для него, махровый халат, красный, подарок сестры, Зиночки.
Нина Тимофеевна ни на шаг не отступала, чтобы пропустить нарушителя, так он и протискивался мимо нее, и на миг улавливал, как от нее пахнет — чистотой, хлоркой, порошком, которым стирали медицинские халаты, а еще духами, что–то легкое, цветочное.
— Знаете, мы тут не в санатории, чтобы вот так расшаркиваться! — бушевала Ниночка, малюсенькая рядом с этим амбалом. — Завтра же выкатитесь отсюда.
Нина ругалась, и сама не понимала, что так завелась. Ну не могла она терпеть этого Степанова. Не могла, и всё. Давно такого не было, до появления Степанова в ее жизни были другие думы, тоскливые и мутные, а теперь вот ещё он, этот Иван Иванович.
— Да дайте же пройти! У меня процедуры! Дайте выкатиться, что же вы?! Хозяйка медной горы! Ну и травитесь тут сами, раз такая злюка. А между прочим, Нина Тимофеевна, гастрит — болезнь нервная, а вы меня провоцируете, тоже мне, врач! — ворчал Степанов, протискиваясь мимо «докторицы», как он про нее думал. Один раз даже наступил Ниночке на ногу, нога в светло–голубом сабо быстро юркнула назад, поджалась, согнулась в колене. — Извините, — буркнул Иван Иванович.
— Ничего. Ваши процедуры я скоро прекращу! Тоже мне, больной! — процедила сквозь зубы Нина и, резко развернувшись, ушла. А потом, ближе к вечеру, когда отделение лениво расползалось по палатам и замирало в ожидании кефира и булочек, сама прокрадывалась на этот же балкон, закуривала. Могла бы пойти на улицу, но там, действительно, шел дождь…
— Надо переехать, начать все сначала, вздохнуть уже наконец! — в который раз обещала себе Нина Тимофеевна, стряхивала в жестянку пепел. — Что, думаете, не справлюсь? — хмуро спрашивала она у нарисованных на плакате молоденьких врачей, всех в белых колпаках, как будто это поварское училище. — Врете! Справлюсь. И буду счастлива, и вообще!.. — Тут обычно она вздыхала, пристраивалась на стульчике, ржавом, невесть кем сюда притащенным из подвала, и перебирала в голове всех «своих» больных. — Только вот Егорову надо довести, Волкова тоже, жалко его, милый старичок, а дела–то у него плохи… И Никифорова опять вчера привезли, прям беда с ним.
Нина решала остаться еще на год–два, пока не закончатся все больные, ну и пока не вернется Женька. И пациенты не заканчивались, шли и шли, выписывались, встречали Нину на улице, кивали ей, здоровались, благодарили или, наоборот, проходили, уставившись в землю, едва замечали. Это чаще родственники, которые надеялись на чудо, но его не произошло.
Нина на них не обижалась, привыкла, ведь она, Ниночка, не конфета, чтобы ее все любили. Но все же было неприятно…
Докурив и поправив прическу — короткие, выкрашенные в пепельный блонд волосы, с одной стороны головки длиннее, чем с другой, этакая асимметрия, — Нина вернулась в больничный коридор, погляделась на себя в зеркало, небольшое, в простой железной рамке. Его попросили сюда повесить медсестры, «а то больным же надо где–то прихорашиваться», хотя «прихорашивались» здесь больше сами работницы.
Женщина в который раз с сомнением оглядела себя. Идет ей эта прическа или нет? Вроде как идет. Тонкие черты лица, большие, выразительные глаза, красивые скулы… Прическа подчеркивала тонкость, хрупкость, женственность. Или делала из Нины мальчишку? Она и одевалась часто в байковые рубахи в клеточку, джинсы и кожанки–косухи. Ну и кроссовки, конечно. И черная шапка, одна и таже, вязаная, тонкая.
— Купи себе нормальную шапочку, сейчас такие делают, просто заглядение! — говорила ей Татьяна Семеновна, кастелянша, пожилая, добрая, этакая бабушка из сказок. — А то как «маски–шоу» ходишь, кошмарики!
— Нет, тёть Тань. Это Женина, — коротко отвечала Нина и привычным жестом засовывала шапку в карман куртки.
— Да куда ж ты её?! Мокрая же, на полку положи. Бедовая ты моя головушка! — Татьяна Семеновна вытаскивала черную шапку, разглаживала её, укладывала отдельно, чтобы высохла. А Нина уже ушла, бесшумно движется по коридорам и этажам в своих светло–голубых сабо.
— Ничего… Ничего, девка. Дай Бог, хорошо все будет! — шепчет ей вслед тетя Таня, крестит Нину, шапочку и опять утыкается носом в кроссворды. Их у тети Тани целая книжечка, хватит надолго…
… А вот сейчас Нина, закончив с делами и попрощавшись с коллегами, наоборот, натягивает на голову ту самую шапку, застегивает привычным жестом «молнию» на куртке.
— Нин, мож, подвезти? — привычно пристает к ней Денис Сергеевич, местный Дон Жуан, проводит по ее плечам ладонями.
— Отвяжись, Павлов. Сама доберусь. Вон, там тебя Галочка ждет, новенькая, из рентгена. Вот ты её и подвези. Всё, до завтра! Олежка, пока! — Нина, кивнула ещё одному врачу, сидящему за столом и что–то печатающему, схватила рюкзачок, быстро вышла, заспешила на автобусную остановку.
Ей надо непременно успеть домой до десяти вечера. Нина недавно поменяла замки, а у Жени нет новых ключей, она приедет, будет ждать, сидеть под дверью, опять обидится и пропадет. И Нина даже не узнает, что Женька была там, у них на этаже. Не узнает…
Нина бегом помчалась к остановке, на ходу набросила на плечи лямки рюкзака, впотьмах наступила в лужу, кроссовки промокли насквозь, носки тоже, ногам стало холодно.
— Твою же ж… — выругалась тихо женщина, поглядев на уголок скрывшегося за поворотом автобуса, потопталась в мокрой обуви, пошла пешком, сунув в карман проездной в веселой, ярко–салатовой обложке с котом, Женин подарок. Жека купила тогда этот чехольчик Нине на 8 марта, купила в «Союзпечати», завернула в кусок красивой бумаги, перевязала ленточкой. Было очень трогательно…
— Что, Дениска, опять один? — ехидно улыбнулась Татьяна Семеновна. — А потому что не по зубам тебе наша Нина. Ты кого попроще найди.
— Вот всё вам, теть Тань, знать надо, да? — сердито буркнул Павлов. — Может, у меня намерения серьезные! Может, я влюбился, тогда что?! И вообще…
Он все пытался попасть в рукав своей огромной ручищей, но та не лезла, проклятая невралгия мешала как следует вывернуть руку назад.
— Тьфу ты, ч е р т! — выругался он в тот же момент, когда Нина упустила автобус. — Суют все свои носы!
— Да не ори, не ори. Ты — человек относительно новый, а Ниночка у нас уж давно. Ещё когда Женька с ней жила. Вам, мужикам, не понять её, Нину–то! Ладно, Дениска, давай помогу, руку суй! Ну вот! — довольно расправила на мужчине воротничок, похлопала по плечам. — Всё, ступай. Засиделся. Никакой личной жизни!
Денис Сергеевич неопределенно пожал плечами, хотел что–то спросить, но только махнул рукой. Если поспешит, то, может, успеет подхватить Нину на остановке! Не успел, да и Бог с ней. Действительно, надо окучивать Галку…
Татьяна Семеновна в отличие от своих коллег домой не спешила, ковырялась что–то, потом пошла к «девочкам» в сестринскую пить чай. В этой небольшой, тесно обставленной диванчиками и журнальными столиками комнатенке, с плотными, в синий горох шторками и льющими белый хирургический свет лампами под потолком было душновато, тихо свистел электрический чайник, Тамара и Люда, дежурившие сегодня, лениво ковырялись в принесенных из дома контейнерах, доедая ужин, то и дело зевали, поглядывали на часы.
— Приятного! — кивнула им тетя Таня и без какого–либо перехода продолжила будто прерванный ранее разговор. — Дениска–то вокруг нашей Нины увивается, сам на себя не похож стал, красавчик прямо! Она тут обмолвилась, что бородатых терпеть не может, так он побрился, теперь как тринадцатилетний мальчишка ходит, смешной! И шоколадку ей притащил, я сама видела, как в руки совал, но Нина не взяла, гордая. Да… Не по зубам она ему. А жалко, были бы красивой парой…
Люда, закрыв крышечку своего контейнера, убрала его в сумку, мыть сил уже не было, выставила на стол чашки, свою и Томкину, потом подумала, поставила еще и для Татьяны Семеновны, плеснула заварки, бросила по паре кусочков сахара, налила кипяток, потом пожала плечами.
— Нине что с бородой мужик, что без, все равно уже давно! Она как будто и не живет, а только ждет, ждет, ждет!.. Если не с больными и не с бумажками возится, то все сотовый проверяет, потом звонит куда–то, домой, наверное, расстраивается, курит и с этим ругается… Как его… А, со Степановым. Тот еще красавчик! — недовольно поджала Людочка губы. — Всем молоденьким нашим глазки строит, ведет себя свободно, как дома, а все потому лишь, что в платной палате изволил расположиться. И вот треплет Нинке нервы. А она ведется. Иван Иванович, барин–то наш, курить на балкон ходит, халатом своим пол подметает, пояс на палец накрутит и стоит, дымит. Нинка на него кричит, он ей в ответ ввернет что–нибудь, и рад. И чего он сюда таскается, гастритик несчастный?! Давно бы уж излечился в какой–нибудь супер–клинике, денег, поди, куры не клюют, ан нет, сюда, как по часам приезжает. Да вы пейте чай–то, Татьяна Семеновна, чего уж…
— А я думаю, что он из–за Нинки сюда и приезжает, — шумно отпила горячего чая Тома, развернула конфетку.
— Да ну! — махнула рукой тетя Таня.
— А я вам говорю, что из–за нее! Я на такие вещи очень чувствительная, — упрямо повторила Тамара, поморщилась, потому что заболела голова.
— Ой, ну а что… Все же человек, не полено, чувствует, а Нина красивая у нас, умная, талантливый врач, что ж не влюбиться?! — ответила Татьяна Семеновна, тоже поморщилась от чего–то. — Только вот Ниночке не до него. Отпустила бы она уже, не ждала, переехала, начала новую жизнь, а так… Это как в войну бабка моя все мужа ждала, а он без веси пропал. Могилки нет, места нет, припасть не к чему. Ждала всю оставшуюся жизнь, а ведь и замуж звали, и любовь могла бы быть… Но…Эх, Женька, Женька… Всем все поломала — и себе, и сестре…
Женщинам показалось, что в коридоре кто–то кашлянул, они притихли, Тома высунулась наружу, но никого не заметила, только поплотнее прикрыла дверь.
— А что там, с сестрой? Я толком и не знаю, в декрете просидела, а у вас тут события... — потянулась Тома, потерла глаза.
— Так Ниночка же с сестрой к нам сюда приехала, с Женькой, когда родители умерли, — охотно пояснила Татьяна Семеновна. — Женя лет на десять младше, а то и больше. Ну вот, приехали они, Нина к нам устроилась, квартирку сняли, Жека школу оканчивала, у нас иногда бывала. Странная девочка, нервная какая–то, себе на уме. Ну вы должны ее помнить! — уверенно кивнула кастелянша, подковырнула с тарелочки ногтем заветренный сыр, свернула его трубочкой, отправила в рот.
Медсестры кивнули. Женьку, копию сестры, только с ярко–сиреневыми волосами и кольцом в носу они помнили, такое вряд ли забудешь!
— Так вот, ты, Тома, ушла тогда за старшим своим, Лёнечку рожала, кажется. А Женька вместо того, чтобы в институт поступать, сбежала. Она и раньше пропадала иногда, списывали на стресс после потери родителей. Нина ее по всем притонам, по всем клубам искала. Находила, ругала, прощала, волокла домой, один раз из участка позвонили, кто–то там Женю узнал, ну, что Нинкина сестра, лечился у нас. Так вот, дело заводить не стали, но что–то там было нехорошее. Даже к психологу Женя ходила, наговорила там турус на колесах, ее чуть в психушку не уволокли, а она, знай себе, смеется, глупенькая. А как–то пропала совсем. Искали по всему городу, фотографии клеили, всё обшарили, но нет, как сквозь землю провалилась. Вот с тех пор Нина и выпала из жизни.
— Бродяжка. Бывают такие, о себе только думают, а о родне нисколько. У соседей так мальчишка ушел. Не нашли. В детстве еще убегал, по подвалам шастал со шпаной, по вокзалам, потом и вовсе канул. Пару раз, правда, звонил, денег просил. Он или нет, так и не выяснили, но деньги посылали, грех на душу никто брать не хотел… — вздохнула Люда. — Нинке бы уехать…
— Так вот и не может она уехать, и каждый вечер домой бежит, как угорелая, чтобы, не дай Бог, Женю не пропустить! К Ниночке нашей воры забирались пару месяцев назад, да там все почти квартиры успели обойти душегубы эти, она замки поменяла, теперь, говорит, как же Женя войдёт?! А не войдет, подумает, что Нина не живет там больше, как же?.. Вот и сломя голову несется. Могла бы и поближе к больнице поселиться, и вообще уехать, начать другую жизнь, но отпустить никак не может.
Помолчали, опять зашуршали фантиками.
— А как тут отпустишь, если сестра! Она за нее как бы в ответе перед покойными родителями… Беда! — протянула наконец Тамара. В коридоре опять кашлянули, потом хлопнула дверь какой–то палаты. В сестринской замолчали, каждая думала о своем…
Иван Иванович улегся на кровать, подложил под голову руки, задумчиво уставился в потолок.
«Это как бабочку булавкой приколоть, — рассуждал он. — Ей бы лететь, красивая же, молодая, сил много, весь мир, кажется, сможет поглядеть, ан нет, сама себя пригвоздила, якорь кинула на огромной кованой цепи, не стронуть. Беда!»
И вспомнил Ниночины огромные глаза, дерзкую короткую прическу, маленькую, как у подростка, фигурку, грудь, коленки, торчащие маленькими горбинками под узкими джинсами, холодные руки, когда она щупала его живот, надавливала, будто специально делая больно… Степанов все рассмотрел. Бабник? Нет. Тут другое. Почему–то хотелось спасти ее, эту маленькую женщину, уберечь, а от чего, он тогда и сам не знал.
« Много курит, слишком много! — заключил он. — Не дело!»
Степанов не спал почти всю ночь, ворочался, садился на кровати. Ему было стыдно за тот разговор на балконе, за укоры, что он бросал Нине в лицо, за свой развязный вид. Плохо. Всё было очень и очень плохо.
А ведь он так привык. Быть выше, покровительственно совать в карман шоколадку, мол, бери, мне не жалко потратить на тебя сто рублей, выбирать лучшее, копаться в имеющемся, воротить нос и требовать к себе соответствующего отношения.
С другой стороны, Нина же понимает, что «платные» пациенты — это особая каста, элита, как ни крути, тут надо и самой себя вести соответствующе. А она его холодными руками да по животу!..
Иван сел, свесил ноги на пол, поискал шлепанцы, сунул в них большие, длинные, худые ступни, встал.
За стеной кто–то охал. Ваня почесал подбородок, постоял, послушал, тихонько приоткрыл дверь, выглянул в коридор, поискал глазами сестер, но тех на посту не было, тогда сам пошлепал в соседнюю палату, такую же одиночную камеру для больных, которые «элита».
— Извините, можно? — сунулся Ваня внутрь. Пахнуло душно, затхло. — Или лучше не надо?..
Растерянно потоптавшись у порога, все же зашел, уж очень жалостливо стонал кто–то в темноте.
— Может, врача позвать? Что тут у вас? Я свет включу. Да и проветрить бы… — всё еще неуверенно пробормотал Иван Иванович.
Обычно все в этой жизни заботились о нем: подушечку поправить, чайку принести с сахарком, шторки закрыть–открыть, подать пальто и прочее.
О других заботиться Ваня как–то разучился. Когда были живы родители, ещё худо–бедно трепыхался, навещал, суетился, а потом похоронил, и всё. Один остался, сам по себе.
Даже с теми девицами, что иногда жили с ним вместе, он был королем, а они — его слуги. Он платит, дарит, снисходит, а они ухаживают, благодарно преклоняются…
Иван Иванович нащупал рукой кнопку, включил ночник.
Комната залилась тусклым, сине–голубым светом, выхватила фиолетовые мрачные шторы, стол с несъеденным, остывшим ужином, валяющийся на полу халат. И человека на кровати, старого, сухого. Тени на его лице легли так, будто это не лицо вовсе, а маска, почти посмертная.
— Дайте, пожалуйста, воды, там, в стакане, — вдруг прошлепала маска беззубым ртом.
Иван схватил стакан, тот был пуст. Мужчина пошел в коридор, налил из кулера, вернулся.
Старик уже кое–как сел.
— Вот. Так может все же вызвать врача? Вы стонали, аж за стеной слышно, — потянулся Степанов к тумблеру.
— Нет, не стоит. Пусть сестрички поспят. Я и так их весь день мучаю, стараюсь сам все… Но… — старик безвольно, отчаянно всплеснул руками, те упали на его коленки с глухим стуком. — Спасибо. Вы идите, я постараюсь больше не беспокоить. Простите! Желудок, мать его, режет и режет. Уж и уколы делали, и пил я что–то, а все одно… За молодость расплата мне, а как было хорошо там, в молодости–то! — Больной заулыбался, но совсем не весело.
— Ну, в молодости всем хорошо и весело, — поддакнул сочувственно Иван Иванович, вспомнил свою, гремевшую в девяностые, снова почувствовал тот страх, когда идешь ночью по улице и слышишь за собой шаги. По спине побежали мурашки. — Я окошечко открою. Душно у вас.
— Валяйте. А вот по поводу того, что всем, это вы не правы. Это так кажется, что у всех радостно. По–разному бывает. Да… — Старик охнул, завалился набок, скрючился, свернулся, как в утробе матери, заскулил.
Степанов никогда не слышал, чтобы вот так страдали. Матюгались — да, рычали и хрипели — да, зубами клацали, тоже бывало, но вот так безнадежно, как этот мужчина…
— Я позову. Пусть вам помогут. Ну не зря же тут вы, в платной палате, должны обеспечить! — не в силах больше слышать эти страдания, Иван вскочил, хотел броситься в коридор.
— Платная… — усмехнулся больной. — А меня сюда сын определил, да, чтобы я не беспокоил других больных. Наскреб денег и определил. Зато уход, вы правы. Только не навещают меня мои птенцы, откупились. «Вот, батя, тебе все удобства, почитай, как царь, жить будешь, — сказал мне мой Мишка. — А я… Я недели через две заскочу, когда выписывать будут». Вот и жду, когда заскочит.
— Неблагодарная скотина этот ваш Миша! — сжав кулаки, прошептал Ваня, как будто сам про себя сказал. Были и за ним ведь такие грешки.
— Да ничего. Молодым — жизнь, нам — смерть. Одно с другим как–то не монтируется. Да и нельзя постоянно кого–то опекать, устаешь. Для себя пожить хочется. Вы вот жили так? Жили, я вижу. И это хорошо, — улыбнулся мужчина. — А Ниночки нет? Нет, она домой убежала, Женечку ждет… Бедная моя девочка…
— Ладно, — пробормотал Иван. — Жил – не жил, не обо мне сейчас. И не о Нине вашей. Я за врачами. Вы совсем бледный уже! — Иван Иванович вдруг испугался, что этот старичок, а ведь Степанов даже не знает, как его зовут, «откинется» прямо сейчас, у него, У Степанова, на глазах. Страшно!
Иван побродил по коридору, потом заметил спящую на диванчике дежурную, подошел, потряс ее за плечо.
Тамара резко села, заморгала.
— Чего? Плохо вам? — встрепенулась она. Степанов ей тоже дарил шоколадки.
— Нет. Соседу моему. Совсем уж что–то он дурно выглядит и стонет, — махнул рукой мужчина в сторону платных палат.
— Спасибо. Идите к себе, пожалуйста! — Томка подхватилась, кинулась в черноту коридора, потом хлопнула дверь, прибежал откуда–то долговязый, взлохмаченный дежурный врач, тоже всунулся в палату.
Как Степанов не вытягивал шею, ничего понять так и не смог…
Тогда он постоял еще немного, поглядел из окна на мигающий россыпью огней город, вздохнул. На душе было как–то гадко, муторно, захотелось горячего сладкого чая и булку с корицей. Бабушка всегда так кормила его после занятий во дворце пионеров, где маленький Ванечка изучал звезды. Бабушка приводила его к себе домой, усаживала на малюсенькой кухоньке за стол, приговаривала: «Ох, родненький мой, проголодался! А как тут не проголодаться с этой вашей астрономией! Вдалбливают что–то детям, а вам бы погулять, вам бы…»
И ставила перед довольным Ванькой тарелку с теплой булочкой и большую, дедову, с лошадками на боку, чашку, полную сладкого чая. Ваня заслужил, он изучал звезды и планеты, теперь надо подкрепиться.
И захотелось опять на ту кухню с липкой клеенкой и цветком на подоконнике, с деревянными ложками на стене и картинкой из журнала — большой белый парусник плывет по бирюзовому морю. Бабушка очень любила эту типографскую картиночку…
Степанов уснул только ближе к утру, спал плохо, потому что за стеной шумели.
А утром соседнюю палату уже мыли и подготавливали к поступлению нового больного.
— А где же тот старик? Ну, мой сосед? Где он? — строго спросил Степанов измученную Тому. Та только пожала плечами. Ваня всё понял, и по спине опять побежали мурашки. Всё случилось за стеной в эту ночь. И он, Иван, был последним, с кем разговаривал тот мужчина, а ведь они даже не познакомились… Плохо, когда не успели и уже поздно. И билет у всех в один конец, хоть и едешь в разных вагонах…
Ваня развернулся, хотел уйти к себе, но врезался со всего маху в Нину Тимофеевну.
Она, всё такая же малюсенькая, Дюймовочка, стояла прямо за ним и, обхватив себя за плечи, плакала.
— Надо было его навестить, зайти вчера, а я спешила, понимаете? Мне надо быть дома не позднее десяти, потому что… Ну, словом надо было! А он, дядя Коля… Он, может быть, ждал, и я с ним не попрощалась…
Нина всхлипнула, как ребенок, вытерла рукавом нос, маленькая, худая, с этой нелепой короткой прической. Ивану Ивановичу вдруг захотелось взять ее за голову, прижать к своей могучей груди этот комочек неизбывного горя и гладить, успокаивать, баюкать, шептать что–то хорошее. А потом напоить сладким чаем с булкой.
— Он не обижается. Он сказал, что вам надо жить своей жизнью. И… — тихо сказал Иван, протянул руку, чтобы утешить, но опомнился.
Нина вскинула на него свои огромные, с потекшей тушью глаза, ее подбородок затрясся. Женщина развернулась и, толкнув топтавшегося за ними Павлова, убежала. Нащупала в кармане пачку сигарет, выскочила на воздух, жадно задышала, хотела закурить, но не могла найти зажигалку, чертыхнулась. И тут ей под нос сунулась чья–то рука со спичкой.
Степанов.
Он стоял, воинственно насупившись и ожидая, что Нина накричит на него прямо тут, пока спичка жжет его руки.
Нина Тимофеевна прикурила, затянулась до впалых щек, выдохнула и вот тогда уже зашипела:
— Вам тут нельзя! Немедленно возвращайтесь в палату! Я вам сто раз говорила, что этот балкон для сотрудников. Нам что, решетки тут вешать?! Замки? Оставьте меня в покое наконец!
— Я вас не трогаю. Просто дал прикурить. И я имею полное право находиться здесь, — нарочито спокойно ответил Иван.
— Ой ли?! С чего?
— С того, что ваши юристы так глупо составили договор об оказании услуг! Там черным по белому написано, что ходить нельзя только туда, где есть запрещающие таблички. А тут их нет. Так что, извините, подвиньтесь, я тоже пристроюсь.
И оттеснил ее локтем, облокотился на перила, вальяжно распахнул халат, в нем было жарко. Под ним была пижама в полосочку.
— Глядите, снег выпал. Когда успел–то? Красиво. Сквер у вас тут хороший. А вон на лавке кто–то сидит… Нет, снеговика слепили всего лишь… — бубнил Степанов всякую ерунду, чтобы отвлечь «докторицу», а Нина снизу вверх смотрела на него, слушала, хлопала глазами. Сигарета ее потухла, пришлось выкинуть.
— Я знала его с тех пор, как Женя… Как я стала жить одна. Николай Андреевич был на пенсии, заняться ему было нечем, и он ходил в парк играть на скрипке, — сообщила она тихим, невзрачным голосом.
— Скрипке? Этот старик? — удивился Ваня, протянул свою сигарету женщине, та поморщилась.
— Да, представьте себе. В тот день он стоял на аллее, у лавочки, в курточке и шляпе… Непременно в шляпе, это была его визитная карточка…
— И красный шарф? Нет, тогда скорее саксофон, не скрипка… — рассуждал вслух Иван.
— Шарф был. Вязаный, грубый такой, кусачий. Женьке бы такой понравился. Но… Она ушла. И Николай Андреевич последний видел ее. И теперь он тоже ушел, а я осталась.
Она хотела ещё что–то сказать, но Павлов всунулся в их со Степановым беседу, позвал Нину, пора было делать обход.
— Почему пациент тут?! — взвился Дениска, но Ниночка уже утащила его прочь, а Степанов так и стоял на балконе, глядя на тающего снеговика. Тот кривился набок, оседал, потом рассыпался.
А потом кто–то закрыл на ключ балконную дверь, и Иван Иванович в своем красном халате и пижамке остался по ту сторону.
Пока его хватятся…
Продолжение 09.07.2025 года.
Благодарю Вас за внимание, Дорогие Читатели! До новых встреч на канале "Зюзинские истории".