Когда папу хоронили, я не плакала. Просто смотрела в землю. Она была глиняная, с прожилками жёлтого, как будто туда уже кто-то плевал до нас. Мне было двенадцать, но в тот день — все сорок. И, кажется, даже больше.
— Хватит на меня пялиться, — прошипела мама у могилы. — Папа твой не святой был. Не мешай мне жить.
Я тогда молча кивнула. А что я могла сказать?
Мы жили в Михайловске, в старом трёхэтажном доме на краю города. Окна выходили в чахлый двор с берёзой и помойкой. До смерти отца квартира была наполнена запахом картошки с луком, звоном его голоса, хриплым смехом, когда он читал нам вслух книжки. А после — только сигаретный дым и чужие ботинки у входа.
— Это мой дом, я имею право! — орала мама, хлопая дверью, когда я просила не приводить мужчин. — Мне тридцать девять! Я ещё женщина! Не собираюсь гнить из-за вас с братьями!
Братья… Андрей и Лёха. Старший и младший. Мы держались вместе. Нас объединяло молчание. Один раз Лёха проснулся от того, что какой-то мужик пьяный в трусах стоял в нашей комнате и просил телефон зарядить.
— Он чего тут делает? — шептал Лёха.
— Спи, — сказал Андрей, — а то опять скандал будет.
И мы спали. Слышали, как за стенкой стонет пружинный диван. Слышали мамин смех, будто чужая тётка живёт с нами. Утром нас гоняли мыть посуду за «гостей». Иногда — за соседей. Мама начала сдавать квартиру, пока мы в школе. А потом — перестала возвращаться сама.
Мы могли сутками сидеть одни. Макароны с солью, чай без сахара, горячая вода из чайника в ванну — так мы жили. Летом — легче. Можно было ночевать на даче у тёти Гали, но зимой…
Однажды я пришла домой, и дверь была заперта изнутри. Я звонила, стучала, царапала. А потом увидела маму в окне — она закрыла штору.
— Я с мужчиной! — крикнула она, даже не подойдя к двери. — Иди куда хочешь. Твои братья в школе. Я тебе гостиницу не нанимала!
Я спала в подъезде. В куртке от Андрея, с сумкой под головой. И тогда я поняла: нас больше нет.
— Дашка, ну ты же взрослая уже, — сказала она однажды за кухонным столом, уже на третьей бутылке пива. — Мне всю молодость твой отец сожрал. Я теперь жить хочу. Вон, Димка хороший. Ты чего губы кусаешь?
— Он ко мне в душ ломился, — сказала я тихо. — Он пьяный был. Говорил, что я уже женщина…
— Да ты что мелешь? — засмеялась она. — Завидуешь мне, что мужики смотрят?
И ушла. Дверь хлопнула, как выстрел.
В тот вечер я собрала всё, что могла. Два свитера, паспорт, фото отца, тетрадку. Лёха спал. Андрей знал.
— Ты куда?
— К Светке. Потом — к бабушке. А дальше — как пойдёт.
— Может, я с тобой?
— Не надо, — ответила я. — Ты мужчина. Ты справишься.
Он плакал. Мы не обнимались — просто стояли. И всё.
В маршрутке я дрожала, как от холода. На улице был март. Грязный снег, сосульки, лужи до щиколотки. Я приехала к Светке — подруге из школы. Её мама была учительницей. Света меня приютила на три дня.
— Твоя мама звонила, — сказала она на четвёртую ночь. — Говорила, ты украла у неё золото.
Я молчала.
— Даш, тебе нельзя тут быть. Мама боится полиции.
Я ушла. В тот вечер у меня закончились все взрослые слова.
На вокзале я стояла до утра. Потом поехала к бабушке в Ейск. Билеты были последние на электричку. Бабушка жила одна, отец редко о ней говорил. Она открыла дверь в халате, посмотрела на меня сквозь очки.
— Привет, — сказала я. — Можно я у тебя поживу?
— Ты кто?
— Я Даша. Внучка твоя.
Она впустила. Не обняла. Просто сказала:
— Переобуйся. Полы чистила с утра.
С тех пор прошло шесть лет.
Если зацепило — поставьте палец вверх, подпишитесь и расскажите свою историю в комментариях. Таких, как мы — много. Но каждая история — своя.