«...Палаты княжеские просторные – не чета сельскому срубу.
Во втором этаже супружеская одрина с широкой постелью и сени светлые, решетчатые, на витых высоких столбах держатся. А внизу, в трапезной - длинный стол, богатые яства, иностранные вина в византийских кубках, меды и квасы. Сегодня общая трапеза, когда знатные бояре и сам князь Петр будут вкушать вместе с женами и дочерьми.
Какие одежды богатые на боярских женах! Золотые килты, перстни, браслеты, свиты серебром расшитые, шапки собольи, сапожки сафьянные – красные, синие, зеленые. Бояре тоже нарядные, а уж сам князь – загляденье! С тех пор, как излечился от недуга страшного, не узнать его. Богатырь былинный, да и только!
Начало этой книги - читайте здесь
И княгиня хороша, только скромна слишком. На поясе простая медная пряжка, два браслета, всего два перстня на руках – по одному на каждой, килты только золотые с изображеньями диковинными - песья голова, две звериных лапы и туловище превращаются в замысловатое ременное плетение, вроде крыльев. И – все.
Недаром, все же, говорили люди, и шла молва по княжескому подворью, что Феврония эта – ведьма. Да и где же это видано – в палатах заяц скачет! А заяц, как сведущие старцы знают, заяц то по древним запретным поверьям мужскую силу супругу дает! "Вот так и присушила крестьянская дева нашего ясного сокола".
Вот закончилась трапеза, вставать из-за стола скоро. Поднимается князь Петр ее ненаглядный. Молодая княгиня быстро привычным жестом собрала хлебные крошки со золототканой скатерти, в кулачке зажала... и увидела, как вскинулись глаза у бояр. Да как бровь поднялась у ее князя золотого.
- Не по чину, не по званию княгиня из-за стола встает! – шепот под сводами рассыпался мелким пыльным пшеном.
- По-крестьянски крошки в руку собирает! И все у нее так то... Одно слово – простая девка. Куда там княжеские да боярские жесты иметь? Откуда?!
- Чего нет - того нет...
Помрачнел князь, брови сдвинулись на чистом теперь, ровном как лен беленый лбу. И голубой взгляд – мятежный, горделивый. Уж она помнит такой у него, еще не забыла.
Взял за руку жену, спросил строго:
-Почему ты так делаешь? Или - колдуешь?! Мне сказали...
-Так ты ведь колдуньей меня и брал в жены... Кабы не мое ведовство, так не говорил бы ты со мною сейчас, любый мой.
Еще больше потемнел князь лицом, крепче взял за руку. Браслеты византийские узорами в кожу впились. Не вскрикнула, не улыбнулась, хоть губы и дернулись слегка. Только кулачок крепко-крепко сжала. Да на миг закрыла глаза серо-зеленые. А перед ними тотчас облачко возникло, поплыло на линялом голубом полотне неба, что за высокими сводами не видать.
Потом разжала вспотевшие пальцы и запах сладкий и тонкий, как индийские ткани, что купцы привозят каждый месяц в княжеские сокровищницы... Что такое?!
На ладони уже не крошки хлебные - кусочки ладана и мирры благоухают! Не веря глазам, князь наклонился к ладони изумленно. И ничего не сказал, только расцеловал пальцы ароматные. А говорить ничего и не надо – столько во вздохе у него облегчения, гордости, счастья.
...Ночью глубокой в спальных покоях темно да тихо. Лишь у одра на столике трещат свечи в резной серебряной подставе.
Большое ложе давно разобрано, тканями тонким застелено, сверху куньим, да норковым одеялами укрыто. Поздно приходит Петр, жаль время от дел на отдых отнимать. А жена без него спать не ляжет, ждет, гребнем густые, как мех, душистые косы расчесывает. Вот – шаги! Вскочила навстречу, а он обнял, и весь мир забыли сразу оба.
Потом, под меховыми одеялами лежа, он вспомнил сегодняшнюю Феврошину загадку. Много их у нее – не заскучаешь.
-Как это у тебя выходит? Что ты знаешь?
И истинно – что? Колдовство ли старое русское ей помогает, бабушкин ли ведовской дар или же – Он? Или впрямь - это одно и то же?!
-Ничего не знаю.
-Как - так? – улыбнулся лукаво Петр.
-Верить надо...
...Стены в крохотной келье серо-белые, неровные. Узкая кровать, оконце малое, решетчатое. А за ним - свет.
У оконца сидит инокиня Ефросинья, золотом по воздуху узоры шьет. Что за день такой сегодня? С самого утра только и делает, что вспоминает... и многое вспоминается.
Вот босоногая девчушка с глазищами, как небо распахнутыми, чумазые ручки протягивает к большой глиняной плошке. А в ней! Мед первый, весенний! Желтый, будто солнышко майское, жидкий, как молоко, и сладко-горький, словно родительское наставление. Батюшка сегодня по первому разу взял с собою в лес старшего брата – Матвея. И вот оба вернулись, Матвей гордый ходит, худые, костлявые плечи расправив – мужчина, добытчик!
А вот – девичий звонкий смех рассыпается бусинами брусники по зеленой траве. И вода – хладная, живая, манит... и пугает. Как взгляд того парня, что обнял ее, крепко к себе прижав, словно медведь – добычу. Тогда и стало страшно, мнилось – угроза в его глазах, опасность. Это теперь понятно инокине Ефросинье – любовь в них была. Только – несчастная. Безответная. От того и страшная. Человек, если несчастлив, тоже, бывает, страшен становится...
Или вот – ладья княжеская качается, скользит лебедем по Оке-реке. Стоит княгиня – красавица! Круглая шапка с мехом беличьим по темные брови лоб от речного ветра укрывает, на свите очелье – воротничок стоячий хитрым узором вышит.
Весь женский мир в тех узорах передан, да по всей окружности ворота. Обороняет свою владелицу от упырей и навий. Со всех сторон... И ведь помог древний оберег. Когда вдруг обожгли душу глаза, а руку – рука чернобородого бледного боярина, когда лицо загорелось не от ветра! Обернулась, а там, на носу ладьи – он, Петр, кто ради нее от княжения отрекся, в ссылку пустился. Да как же можно его предать?!
«Ведь он то тебя предавал, предавал...» - зашептали нечистые духи со всех сторон. Да не в те уши шептали. Он то предавал, а она его – никогда. Да и как можно его предать? Кого сама простила –нельзя предать, он в два раза дороже от этого.
А еще вдруг вспомнились простая прялка девичья, и добрый ткацкий стан, что в женском углу – напротив печки стоял. Да какие узоры научила ткать, да вышивать любимую внучку бабушка Добродея! А внучка, при свече желтой узорочье русское плетя, грезила – вот бы золотом, да по воздуху прозрачному такие вышить! И думалось это чудом неисполнимым...
А теперь руки сами летают, золотые стежки на ветер кладут... Только руки то какие! Бело-желтые, сухонькие, в мелких, словно медом обрызгали, пятнышках. Такие были у бабушки Добродеи, такой рукою она ей на облако показывала, говоря:
-Счастье вместе с любимым туда, к Нему уйти...
-А мне скоро? – спросила у нее маленькая Февроша.
Вспомнила про то, и улыбнулась. Теперь скоро уже.
Постучавшись, вошел в келью молодой инок, отдал ей письмо. Второе за сегодняшний день. От инока Давида – ухожу, мол, сегодня к Нему, ждать ли тебя.
-Ждать еще... не время... – ответила.
И ушел молодой инок, а она вздохнула с печалью. Всю жизнь она со своим ненаглядным князем прожила, а под старость по обоюдному согласию ушли они в иночество, нарекшись Давидом да Ефросиньею.
Что такое годы, которые можно по пальцам на одной руке счесть по сравнению со всей жизнью? А вот как соскучилась по светлокудрому князю Петру! Так ведь то - бабушка Феврония, а каково молодым то в иночество строгое уходить? Эх-х... нет. Молодые вместе должны быть, любить да детей рожать – вот их служение. А за стенами каменными еще будет время отдохнуть...
Глядь - а за оконцем облако густое, словно кисель земляничным алым соком окрасилось!
Снова стук в дверь. Еще письмо – не пора ли, мол, возлюбленная сестра моя?
Вот теперь - пора.
Жаль, хотела докончить работу, но, видно Он так решил. Обернула золотую нить об иглу и воткнула в работу. Перестала тянуться золотая нить, а с ней перестала и земная жизнь Февронии...».
Спасибо, что читали эту книгу! Надеюсь, вам понравилось! Подписывайтесь на канал, здесь интересно.