Продолжение
Начало 👇
Ночью долго думаю: чем я стала хуже? Может, дело в лишних трёх килограммах, или в том, что мы реже выходим гулять?
Себя корю за то, что выгляжу уставшей, не умею теперь говорить “прости” первой.
В голове рисую десятки схем, как ещё доказать ему, что наша семья жива, что ещё есть шанс.
Потом накрывает злость: почему я, почему не он борется?
Неужели теперь главное — не стать жалкой в своих глазах?
***
Пишу Марине ночью:
— Если вдруг всё подтвердится, как вообще люди продолжают жить?
Она отвечает просто:
— Как всегда — сначала думаешь, что умрёшь от стыда. Потом вдруг приходит утро — и ты всё равно идёшь чистить зубы, завариваешь чай.
Самое страшное — не остаться одной, а потерять себя ради чужого одобрения.
Я смотрю на это сообщение минут десять, не зная, что ответить.
Потом ставлю на повтор любимую песню юности, которая никогда не казалась грустной, пока не стала взрослой.
***
Вечером всё складывается само собой. Мне надоело заглатывать обиду, закрадываться в мысли: быть удобной, быть понимающей, не выносить сор из избы.
— Я не хочу больше жить, будто мне надо всё угадывать, — говорю вдруг вслух.
Он смотрит удивлённо.
— Если у тебя кто-то есть — скажи честно. Только не делай из меня глупую.
Голос спокойный, даже каменный.
Он сжимает чашку так, что она скрипит под пальцами.
— Прости… Я не думал, что так получится. Всё слишком быстро стало не моим… Ты же сильная, Лиза… Ты же сама всегда решала…
В этот момент понимаю: он тоже испугался, запутался, не умеет иначе.
Но мне больно не из-за имён или фактов, а потому что он давно ушёл — а я всё держусь за пустое место.
***
После этого вечера стало легче дышать: не потому, что стало легче жить, а потому что больше не нужно было сомневаться в себе.
Я долго ещё плакала ночью, позволила себе не убирать слёзы перед ребёнком, не стирать старые фотографии сразу же.
Под утро впервые за много месяцев проснулась и не испугалась тишины.
Полила цветы на окне, сварила себе крепкий кофе, написала маме доброе утро и решила: может быть, теперь жить буду так, как хочется мне — даже если страшно.
Теперь, когда думаю о той соли на полу, понимаю: именно с неё началось моё возвращение домой.
К самой себе.
Без страха спросить — и без страха услышать любой ответ.
***
Порой предательство начинается задолго до первой лжи: уходит из дома, когда перестаёт говорить “вот я и дома”.
А вы когда-нибудь ловили себя на боли, которой не видно посторонним — и что вы выбирали дальше?
Были ли у вас силы спросить — или, как и я, иногда легче сделать вид, что соль переборщила случайно?
***
Через пару вечеров после того самого разговора Лёша всё ещё живёт дома, но между нами — тишина, которая заполняет все комнаты.
Сын чувственно вглядывается в наши лица за ужином, будто ищет потерянный смысл между маминой горечью и папиной усталостью.
Перед сном осторожно спрашивает:
— Ты плакала?
— Немного, — честно признаюсь. — Иногда мамы грустят, когда очень устали.
Он подходит ближе, обнимает крепко, как показал в мультике про супергероев:
— Можно я тебя защищу?
Вот бы кто-то тоже мог так — в две руки, крепко и навсегда.
Когда ребёнок засыпает, я часами смотрю в темноту, слушаю, как где-то за стеной муж набирает чьи-то сообщения. Может быть, уже не мои.
***
В квартире всё поползло слоями, как покрасневшая кожа после ожога:
зубная щётка мужа на полке — будто ждёт, когда её уберут;
его чашка “Лучший папа” стоит отдельно, а я обхожу её при мытье посуды, чтобы не расколоть.
Смешно — берегу даже то, что уже погибло.
Думаю о том, как раньше пыталась “доказать” любовь через приемы пищи:
печёные сырники, горячий чай с лимоном, кусочек шоколада для настроения.
Теперь готовлю себе гречку на воде, иногда добавляю лишь ложку масла — и впервые за долгое время понимаю, что могу выбирать не только рецепты.
У каждой женщины есть “тайная полка” — где сложены подарки, письма, бижутерия, открытки “для семьи”. Я открываю свою, перебираю и понимаю: часть этой груды — уже не мои сокровища, а тяжелые камни.
***
В тот вечер Лёша говорит:
— Я перееду к маме — на время. Дай себе время привыкнуть.
Вижу, как он осторожно собирает вещи — будто боится ранить меня звоном ключей или упавшей книгой. Ни скандала, ни бурь; просто дверь, которая закрывается мягко и даже заботливо.
Останусь одна — не герой, не жертва.
Наступает ночь, которая не делится больше на “мы”. Её больше не пугаешь никакими сериалами.
Впервые на кухне тихо, так, что слышно, как стрелка часов соскальзывает с минуты на минуту.
Раздражает — и пугает — эта тишина.
Эйфория странная, дрожит в руках: то ли от радости, что можно расплакаться, то ли от ужаса нестабильности.
Начинаю читать книгу, которую давно откладывала. Выпиваю бокал лёгкого вина — не прячу его этикетку в шкаф, впервые за годы не думаю, кому объяснять привычки.
Пижама остаётся на диване до утра, зубные щётки — не в одинаковых стаканчиках, а как придётся. Маленькая свобода.
***
В воскресенье из ниоткуда входит Марина:
приносит булочки с маком (“они не спасают, но ты хотя бы не будешь голодной”), молчит, просто садится рядом.
— Ну что, ты теперь враг всех мужчин? — спрашивает она с лёгкой улыбкой.
— Нет, — улыбаюсь и я. — Больше не враг самой себе. Никогда не верила, что это произойдёт со мной. Всё время думала, что умнее, хитрее, боевая. А в итоге в сюжет про “классическое предательство” тоже записалась.
Она кивает:
— Никто из нас не суперженщина. Но точно не “удобная”.
Потом допивает чай до дна, встаёт у окна и заявляет:
— Помнишь, ты меня вытаскивала после того, как Стёпа ушёл? Теперь моя очередь. В следующий раз поедем к озеру, будем швырять в воду свои прошлые обиды.
Я смеюсь сквозь слёзы — впервые по-настоящему за долгие месяцы.
***
По утрам теперь не надо спешить варить кофе “на двоих”. Я сама решаю — заплетать косу, пить чай в постели, читать новости без обсуждений.
Иногда ловлю себя на мысли,что до сих пор мысленно “отчитываюсь” кому-то:
Помыла голову, вывесила бельё, ответила на рабочие письма.
Никто не спрашивает, всё привычное растворилось. Ощущение пустоты и странного восторга перемешались.
Сын спрашивает:
— А папа будет приходить?
— Конечно, будет. Он же любит тебя.
Нагибаюсь, прижимаю его к себе, чтобы он не видел моих заплаканных глаз.
В который раз понимаю: даже самые страшные перемены становятся просто частью жизни — если ты не притворяешься, что их нет.
***
Решаю написать самой себе письмо — на “потом”.
Открываю новый блокнот, записываю:
_Лиза,
если когда-нибудь опять захочешь жить не своей жизнью, помни:
дело не в другом человеке, не в вычеркнутых фото и не в просыпанной соли на полу,
а в том, чтобы быть честной с собой.
Ты можешь быть кем хочешь, если перестанешь бояться одиночества._
Закрываю блокнот, убираю на верхнюю полку. Через месяц, возможно, перечитаю — когда пойму, что страх снова становится слишком густым.
**"
Иногда вечером возвращаюсь домой так рано, что вечереет только за окном, а в квартире даже воздух — как будто новенький, без следа чужих забот.
Расставляю цветы в вазу, стараюсь наполнять комнаты чем-то живым: музыкой, голосом, улыбкой сына.
Воскресенье посвящаю себе: гуляю по парку, захожу в книжный, где могу час выбирать между двумя томиками — и ни один не напоминает о “наших с мужем шутках”.
На доске висит новый список дел:
— Заняться танцами.
— Позвонить папе.
— Купить новую посуду — “свой” сервиз, не свадебный.
Удивительно: жизнь не делится на “до” и “после” одним разом. Просто однажды перестаёшь ожидать возвращения чего-то, что давно утратило цвет.
***
Я больше не жду боя курантов, не боюсь, что забуду выключить плиту, не ищу “того самого сообщения”.
Теперь тишина — это мой друг, а не враг.
Может быть, однажды встречу кого-то, кому не придётся доказывать свою нужность сквозь телефон или чужой аромат.
А пока — каждое утро учусь быть благодарной самой себе: за то, что осталась, даже если немного сломалась.
За то, что выбрала честность, а не “удобство”.
За то, что жизнь можно начать с любой точки.
Как думаете, возможно ли научиться быть счастливой “без того самого другого” — если самый главный “другой” всегда была ты сама?