Пальцы Максима с силой сжали руль. Он молчал, но по его челюсти, нервно подрагивающей от напряжения, я поняла — вечер у его отца снова обернётся тяжёлым разговором.
— Инга, только давай не будем сориться сейчас, — голос у него был глухой, уставший. — Ты же знаешь, какой он...
Я резко повернулась к нему.
— Какой? — глаза мои метнулись к нему. — Как маленький ребёнок, которому все всё прощают? Или упрямый старик, застрявший в плену своих убеждений? Ты опять его защищаешь?
Максим отвёл взгляд, сосредоточенно уставившись в дорогу. Он всегда так делал, когда хотел избежать конфликтной ситуации. У него с детства был этот механизм: не спорить, не обострять. Но сегодня я не собиралась замалчивать.
— Он просто... упрямый старик. С привычками, — пробормотал Максим, почти извиняясь. – Ну мы не так часто к нему ездим, ну потерпи. Подыграй.
Я усмехнулась и отвернулась к окну. Мимо проносились дома, отражаясь в мокром стекле, словно призрачные декорации чужой жизни. За стеклом капли дождя разбивались, как мои надежды на нормальные отношения с его семьёй.
— Его привычки, в которых я прислуга? Мне надоел этот театр. Не так часто ездим? Да мы к нему ездим каждую неделю, я своих родителей вижу реже, чем его. Ты хоть осознаешь, что я каждый раз еду на эти унижения, только ради тебя? Нет? Сегодня я не подыграю, не жди. Будь что будет. Он меня уже достал.
***
Когда мы вошли в квартиру Геннадия Павловича, в нос ударил этот тяжёлый запах: смесь сигарет, нафталина и старого жира. В воздухе чувствовалось что-то застоявшееся, как будто здесь не проветривали с тех пор, как ушла его жена. А это было лет десять назад.
Геннадий Павлович — мужчина лет семидесяти, сухой, жилистый, с настороженными глазами и вечной сигаретой в уголке рта — стоял у кухни, как страж у ворот. В руке он держал тот самый старый передник с засаленными завязками.
— Ингочка! Ну-ка, милая, приготовь нам что-нибудь вкусненькое, — протянул он передник, как нечто само собой разумеющееся.
Я молча сняла курточку, но не торопилась вешать ее на вешалку. Я понимала, что моего бунтарства старик не простит, и я готова была удрать из этой квартиры. Не понимаю зачем я все это терпела уже второй год.
По рассказам Максима, его мама ушла, потому что больше не могла — он всё контролировал: как она режет лук, как вешает полотенце, с кем говорит по телефону. Геннадий Павлович жил в прошлом, где мужчина — главный, а женщина обязана. Мужик потребляет, жена – прислуга, домработница, принеси подай, иди не мешай.
— Женщина в доме — хозяйка, которая должна ублажать мужа во всем. — Повторял он с такой уверенностью, как будто цитировал незыблемую истину.
С самого начала он меня не принял. Он не ругался, не устраивал сцен. Он просто делал вид будто мне временно разрешили быть рядом с его сыном.
Я пыталась быть вежливой. Готовила, накрывала, убирала. Но благодарности не было. Были только замечания.
— Салат какой-то водянистый. Зинаида всегда делала с яйцом, —говорил он, ковыряя ложкой тарелку.
— Мясо жёсткое. Что ты с ним делала, стучала молотком или просто варила?
Каждый раз после этих визитов я чувствовала себя опустошённой, словно из меня вынули энергию и заменили её усталостью. Я в очередной раз задавала себе немой вопрос, что я здесь делаю, зачем я потакаю этому старому хрычу, как вообще я могла в такое влипнуть. Меня обижало, что Максима все устраивало. Я начала задумываться, что он такой же, как и его отец. Но так не хотелось в это верить, ведь мне казалось, что я его любила, и дома не замечаю за ним повелительного тона. Дома все было хорошо, но я расстраивалась что в ситуациях с отцом он не мог за меня постоять, будто боялся его больше, чем потерять меня. Хотя я никогда не ставила вопрос ребром, или я и спокойное семейное счастье, либо живите с отцом и заведите прислугу.
— Сегодня я не буду готовить, — сказала я твёрдо, глядя ему в лицо. – Я сегодня устала, и мы вообще не на долго, у нас с Максом планы.
Геннадий Павлович замер. Максим тоже напрягся.
— Чего? — фыркнул отец. — Тебе что трудно? Зачем тогда вообще приехали, если не на долго.
— Я не гостья с припиской “уборка и кухня включены”. Я просто гостья. Как и Максим.
Он бросил на меня резкий, почти хищный взгляд. Максим молчал. Я знала, он будет ждать, что всё уладится само. Но больше — нет.
— Женщина должна быть хозяйкой! — пророкотал свёкор.
— Тогда пусть ваш сын будет хозяином на кухне, — ответила я спокойно. — Пускай готовит.
— Да вы охренели оба, — буркнул он, швырнул передник на стул и пошел из коридора в гостиную. — Ни совести, ни уважения к старшим. Ты чего молчишь, Макс? У тебя жена с катушек слетает.
— Уважение не в том, чтобы прислуживать, — крикнула я в вдогонку, мое сердце бешено колотилось. — Вы не в армии. Я Вам не обязана.
Я развернулась и пошла к двери. Максим шёл за мной, не говоря ни слова. Он первый раз был свидетелем моего непослушания при отце. Наверное, ему тоже было страшно. Было видно, что он не знает, что сказать и как быть.
***
Дома он долго молчал. Мы ели в тишине, и даже кошка, казалось, перестала шуршать своим хвостом.
— Ты перегнула, — наконец сказал он.
Я не ответила. Смотрела в окно. На мокрые ветки, на туман, ползущий по земле.
— Он мой отец, Инга.
— А я — твоя жена. Или нет?
Он долго молчал. Я чувствовала, как в нём идёт борьба.
— Я привык, что с ним не спорят, — сказал он, почти с болью.
— Но ты уже взрослый. Ты можешь не спорить. Но не проси меня делать вид, что его поведение нормально.
Через несколько дней он сказал:
— Я поговорил с ним. Он считает, что ты его унизила.
— Нет, — сказала я. — Он сам себя унизил. Я просто отказалась быть служанкой.
Он посмотрел на меня. И в его взгляде было что-то новое. Сначала злость, потом усталость. А потом — понимание.
— Если он не изменится… мы просто перестанем к нему ездить, — сказал он.
— Он никогда не изменится. – сказала я. — Ты можешь к нему ездить, я не препятствую. Но мои поездки закончились. Мне надоело быть перед ним хорошенькой, добренькой Ингой. Мне не приятен этот человек и ноги моей больше не будет в его доме.
— Зачем так резко, так категорично? – замямлил Максим.
— Когда мы приезжали к нему раз в месяц, и он отправлял меня на кухню в начале нашей семейной жизни, я хотела быть услужливой, показать какая я хорошая хозяйка, получить похвалу и одобрение. Я не знала твоего отца так хорошо, как знаю его сейчас. Последние пару месяцев ты возишь меня к нему как на работу. Заказывали домработницу бесплатную? – Инга уже кричала в отчаянии. — Знаешь Максим, у тебя замечательная мать, и я теперь прекрасно понимаю почему она развелась с твоим отцом. Не знаю какие у тебя там были в детстве взаимоотношения с отцом, но ты немеешь перед ним как кролик перед удавом, хотя честно сказать, как человек, он не представляет из себя ничего сверх особенного. А ты уже давно не маленький мальчик, и свои взгляды и свою жену уже можно было бы научиться отстоять перед ним.
Максим сидел на диване, опустив голову. Каждое слово Инги попадало ему в сердце. Она была во всем права.
Потом он встал. Не рывком, не театрально. Просто встал. Подошёл к окну. Вздохнул — глубоко, тяжело, почти с надрывом. Казалось, он сбрасывал с себя всю ту тяжесть, которую носил годами: привычку угождать, не перечить, избегать. Всё, чему научила его жизнь с отцом.
— Знаешь, — сказал он наконец, не оборачиваясь, — ты права. Во всём. Я… я действительно всё это время хотел, чтобы ты просто как-нибудь «перетерпела». Чтобы не было конфликта. Чтобы не стыдно было. Чтобы он не орал, а ты не обижалась. Но всё это — трусость. Я думал, я защищаю наш покой, а на деле… я тебя предавал. Каждый раз, когда молчал. Каждый раз, когда ждал, что ты снова наденешь передник и будешь хорошей девочкой.
Он повернулся к ней. В его глазах стояла вина, но и какая-то новая решимость.
— Мне надо многое в себе переделать. Не из-за тебя даже. Из-за себя. Потому что я взрослый мужик, а веду себя, как ребёнок в страхе перед отцом. Но я хочу быть с тобой.
Инга молчала. Она устала. Но и в ней что-то дрогнуло. Не жалость. Надежда.
— Я не поеду к нему в следующие выходные, — продолжил Максим. — И в следующие — тоже. Я сказал ему, что так больше не будет. Он сказал, что я подкаблучник. А я сказал, что наконец женатый человек.
— Думаешь, он поверил?
— Думаю, он офигел, — пожал плечами Максим. — И, может, наконец понял, что я не просто эхо его голоса.
Она подошла ближе. Прижалась к нему лбом. Тихо.
— Я люблю тебя. Только не позволяй больше никому меня топтать. Даже если этот «кто-то» — твой отец.
Он обнял её. Не торопливо. Как будто держал что-то важное, ранимое, живое.
В этой тишине было больше, чем в сотне слов.
***
Через месяц они действительно не поехали. И через два — тоже. Геннадий Павлович звонил, орал в трубку, потом дулся и не звонил вовсе. Потом снова звонил. В какой-то момент Инга услышала, как Максим спокойно сказал:
— Мы приедем, когда ты будешь готов просто пообщаться, а не командовать. И без «пусть Инга приготовит». Ты хотел сына? Вот он. А жену мою оставь в покое.
После этого звонков стало меньше.
Инга всё же совсем перестала ездить в гости к свёкру, они могли встретиться на общем празднике на нейтральной территории. Их общение сошло к нулю. Оба делали вид, что не знают друг друга. Такие встречи Инга тоже не любила, чувство обиды никуда не ушло, только затупилось. Зато на нейтральной территории можно было не общаться друг другом и находиться недолгое время и на расстоянии.
